Арагон. Август — ноябрь 1937 года

Глава из книги Энирике Листера «Наша война».

От редакции: Мы приводим главу из книги Энрике Листера «Наша война», посвященной гражданской войне в Испании 1936-1939 гг. Тема Испанской войны, особенно в левом политическом спектре, активно обсуждается и поныне. Настоящая глава, как мы считаем, может внести вклад в развенчание мифа о «либертарном коммунизме», якобы установленным анархистами и процветанию которого помешали «авторитарные левые». Полностью книгу вы можете прочитать здесь.

image002

Генерал Листер


Справка: Энрике Листер — один из видных деятелей Коммунистической партии Испании, прославленный военачальник республиканской армии. Книга «Наша война» — это и биография автора, и хроника тех сражений, в которых он принимал участие как командир легендарного 5-го полка, а затем — дивизии и корпуса, и историческое исследование о национально-революционной войне испанского народа 1936–1939 годов. Мятеж франкистов и интервенция фашистских держав, создание народной армии, героическая оборона Мадрида, бои у Гвадалахары, под Теруэлем, на реке Эбро — обо всех этих событиях автор рассказывает интересно и волнующе. Большое место в мемуарах уделено бойцам-интернационалистам. Особенно сердечно Листер пишет о советских добровольцах — летчиках, танкистах, военных советниках, показавших замечательные образцы доблести и революционного долга в защите Испанской республики.

Из биографии: «…В 1973 году с единомышленниками покинул КПИ из-за несогласия с еврокоммунистической линией большинства партии (поводом были разногласия по поводу подавления «Пражской весны» советскими войсками) и создал Испанскую коммунистическую рабочую партию. Генеральный секретарь ИКРП в 1973-86 гг. В 1986 году, после исключения из КПИ Сантьяго Каррильо, вернулся в эту компартию.»

На протяжении всех лет, прошедших после окончания войны, анархисты не переставали твердить, что коммуны и режим «анархистского коммунизма», установленный ими в Арагоне, являлись наиболее революционной формой власти, созданной в Испании. В то же время в книгах, речах, анархистских газетах говорится, что большое революционное дело было уничтожено «коммунистическими батальонами Листера».

Господа анархисты, проявите немного серьезности! 11-я дивизия прибыла на Арагон в составе около 7000 человек; вы же кичились, что имели там три анархистские дивизии, «правительство» со своим гражданским аппаратом и, по вашим утверждениям, счастливый народ, следовавший за вами. Возможно ли, чтобы при таком соотношении сил «коммунистические батальоны Листера» могли уничтожить «большую анархистскую революцию» в Арагоне? Это было невозможно, господа анархисты, так как в Арагоне не существовало никакой революции, а была только контрреволюция.

Но обратимся к ходу событий, к их действительному развитию, так как я считаю, что после более чем двадцатилетнего молчания имею какое-то право высказать о них свое мнение в ответ на клевету анархистов.

Спустя немного времени после выхода дивизии из Брунетского сражения, в ночь с 4 на 5 августа 1937 года, я получил в Мадриде приказ генерала Рохо явиться к нему в Валенсию, где находились правительство и генеральный штаб. В 10 часов утра я прибыл к Рохо. Он сообщил, что меня хочет видеть министр обороны Прието. В приемной министра находилось человек 25-30. Как только мы вошли, ординарец доложил о нас Прието, и он тут же вышел из кабинета. Улыбаясь, министр подал мне руку и сказал Рохо, что он свободен. Затем, положив мне руку на плечо, провел в кабинет, усадил в кресло, а сам сел напротив. Меня насторожила такая любезность. Подозрения подтвердились, как только Прието изложил, с какой целью меня вызвали.

Прието сказал, что правительство решило распустить Арагонский совет, но опасается, что анархисты воспротивятся выполнению приказа. Поскольку кроме своих полицейских сил Совет имеет три армейские дивизии, он предложил Совету министров отправить туда военные силы, способные обеспечить выполнение правительственного решения. Совет министров принял предложение Прието. Далее он сообщил, что выбор пал на 11-ю дивизию потому, что ее боеспособность, моя энергия и беспристрастность являются гарантией выполнения правительственного решения. Министр добавил, что я не получу никакого письменного приказа, касающегося этого задания; в дальнейшем также не будет ни приказов, ни сообщений о том, как оно выполняется. Речь, таким образом, идет о государственной тайне, известной только правительству и мне. Я получал право без церемоний, бюрократических инстанций и законодательной волокиты покончить с любым человеком, которого сочту нужным убрать; мне дали понять, что я могу рассчитывать на поддержку всего правительства. Что касается «технического» осуществления задания, то оказалось, что, пока я ехал в Валенсию, Рохо уже отправил приказ начальнику штаба моей дивизии о переброске ее в Каспе — главный город Арагонского совета. Для всех дивизия отправлялась туда якобы на заслуженный отдых и переформирование. О принятых мною мерах по осуществлению декрета о роспуске Совета я должен известить генерала Посаса, командующего Восточной армией, условной фразой, что мои части «уже расквартированы», а он сообщит мне дату опубликования декрета, сказав в ответ: «Завтра это выйдет» (то есть декрет опубликуют в правительственном вестнике на следующий день).

Серьезность «поручения» была мне ясна, как и то, что необходимо покончить с Арагонским советом, являвшимся национальным позором. И все же тогда я еще не представлял себе во всей трагической обнаженности, чем являлись для крестьян и народа Арагона эти тринадцать месяцев «анархистского коммунизма». И только в ближайшие дни мне предстояло узнать, до какой степени коварства мог дойти Прието.

Выйдя от министра и уточнив с Рохо вопросы военного характера, я отправился проинформировать руководство партии о полученном мною задании (я не открывал никаких секретов, так как в состав правительства, принявшего это решение, входили два коммуниста). Товарищи подтвердили, что такое решение действительно принято, и предупредили, чтобы при его выполнении я вел себя особенно осторожно. Мой рассказ о словах Прието относительно моей «беспристрастности» вызвал общий хохот, и товарищи рассказали, что на другом заседании Совета министров Прието выступил против предложения назначить меня командиром корпуса, заявив, что я «применяю методы Панчо Вильи».

Я отправился в Каспе, куда в тот же день начали прибывать части моей дивизии, а также приданный ей танковый батальон. 6 августа все воинские части были на месте. Свой командный пункт я расположил в Паласио де Чакон — в 4 километрах от Каспе — и стал подготавливать планы атаки, захвата (в случае необходимости) Каспе и отражения атак военных частей анархистов, если они их предпримут. 5 августа я посетил в Альканьисе полковника Санчеса Пласа, командира XII корпуса, которому официально была придана теперь моя дивизия. Этот визит преследовал две цели: обязательное представление, как старшему по чину, и выяснение, знает ли полковник что-либо о моей истинной миссии. У меня создалось впечатление, что ему об этом ничего не было известно. 7 августа был опубликован общий приказ о включении 11-й дивизии в состав XII корпуса, в котором после теплых фраз о ее заслугах говорилось:

«Этим приказом я хочу выразить свое личное чувство и чувства всего XII армейского корпуса и отдать должное уважение 11-й дивизии. Мы должны самым возвышенным образом почтить всех ее командиров, офицеров, сержантов и солдат, павших в боях. Они служат нам примером и указывают путь, по которому мы должны пойти, когда Родина потребует этого от нас, иначе мы не будем достойными продолжателями дела павших!

Я призываю вас поднять кулаки[1] и вместе со мной воскликнуть с волнением в сердцах: Да здравствует Испания! Да здравствует Республика! Да здравствует 11-я дивизия!

Командующий полковник Санчес Пласа».

7 августа, приехав в Лериду, где находился командный пункт генерала Посаса, я информировал его о принятых мною мерах для выполнения задания, полученного от правительства, и спросил его, думает ли он, что эти меры достаточны. С ангельской наивностью он ответил, что я прибыл в Арагон только с заданием переформирования своих войск, а также для того, чтобы дать им заслуженный отдых. Я ответил, что такое объяснение существует для общего сведения, но не является истинным заданием и что он это знает. Однако генерал продолжал твердить, будто ничего не знает. Мы сидели на террасе здания штаба. Прервав разговор, Посас вышел и спустя минуту вернулся в сопровождении советского военного советника и ординарца, несшего бутылку шампанского. Советский полковник спросил меня по-русски, о чем у нас шла речь. Я ответил, что генерал ничего не говорит о задании правительства. Советник сказал, что Посас знает об этом. Я вновь обратился к Посасу. Но командующий армией продолжал гнуть свою линию. Не вступая в дальнейшие разговоры, я сказал ему, что он может доложить министру о проведении подготовки к осуществлению правительственного решения, и, попрощавшись, уехал.

Штаб Восточной армии возглавлял подполковник Антонио Кордон. Он был капитаном артиллерии в отставке, но, когда начался мятеж, немедленно стал на сторону Республики, и скоро ему начали поручать все более ответственные задания. На различных руководящих постах он проявлял себя человеком, умевшим разбираться в военных проблемах, обладал организаторскими способностями. В тот момент я очень мало знал Кордона, но все же пошел повидаться к нему домой — он был болен. На мой вопрос, знает ли Кордон о моей истинной миссии, тот ответил, что она ему известна, как и генералу Посасу.

10 августа в 11 часов вечера меня вызвал к телетайпу генерал Посас. Телетайп обслуживал Арагонский совет и военную комендатуру, но находился в руках персонала Совета. Когда я явился для переговоров, у телетайпа дежурила девушка лет двадцати пяти, которая и соединила меня с Посасом. После того как я назвал себя, командующий армией ограничился короткой условной фразой, сказав: «Завтра это выйдет». Я ответил ему: «Мой генерал, можете сообщить министру обороны, что все меры приняты. Артиллерия установлена, танки и пехота на своих исходных рубежах; если кто-либо двинется, я раздавлю их…» Сделанную мною паузу генерал использовал, чтобы сказать: «Хорошо, хорошо, желаю удачи…» На этом наша связь прервалась. У дежурной я потребовал ленту с записью разговора; она ответила, что лента должна остаться в архиве. Но я решительно повторил требование, и она отдала мне ленту. Уходя, я сказал одному из сопровождавших меня офицеров, чтобы он понаблюдал, пойдет ли девушка в помещение Совета. Это действительно произошло спустя три минуты после нашего ухода. Был дан сигнал тревоги, и началось беспорядочное бегство членов «анархистского правительства» и их соратников. Одного за другим их ловили на установленных нами на дорогах контрольных пунктах, в 3—4 километрах вокруг Каспе. План психической атаки, осуществлявшийся на протяжении нескольких дней, — маневры пехоты в окрестностях Каспе с артиллерийской стрельбой, прохождение батальона танков по улицам Каспе, причем на танках демонстративно вращались пушечные башни; движение моторизованных сил и т. п. — дал свои результаты. Ненавистный народу Арагонский совет развалился без единого выстрела. И когда на следующий день, 11 августа, декрет о его роспуске появился в правительственном вестнике, Совета уже не существовало. Всех министров «анархистского правительства» (за исключением председателя Аскасо, еще днем уехавшего в Валенсию), как и четырех членов национального комитета СНТ, арестовали при попытке к бегству. Контрольные пункты всего арестовали только 120 человек, остальные были освобождены.

На следующий день я получил приказ Рохо явиться в Валенсию. Когда я прибыл, он сказал мне, что министр уже ожидает меня и что Прието взбешен. Как и в первый раз, Рохо проводил меня до кабинета Прието. Но теперь министр не улыбался, не коснулся моего плеча и не предложил сесть. Он стоял посреди комнаты и, пустив в ход все свои комедиантские способности, начал кричать и ругать меня так, чтобы тридцать — сорок человек, находившиеся в приемной, слышали его: «Что вы наделали в Арагоне? Вы убили анархистов! И теперь они требуют вашей головы. Я должен ее им выдать или — начать новую гражданскую войну!» Я дал ему возможность разыграть эту комедию до конца и, когда Прието замолк на секунду, чтобы перевести дыхание, еще громче, чем он, — чтобы меня тоже слышала публика в приемной — ответил: «Господин министр, прошу извинить меня за то, что не выполнил ваших указаний относительно расстрелов анархистов; дела сложились так, что не было необходимости применять какие-либо крайние меры. Арестовано сто с лишним человек. Они будут преданы суду или освобождены, как вы прикажете». В этот момент Прието выбросил свой главный козырь: «В кабинете Сугасагойтии, министра внутренних дел, — сказал он, — в настоящий момент находится делегация национального комитета СНТ, утверждающая, что четыре члена национального комитета убиты и их трупы обнаружены на дороге Каспе — Альканьис и что СНТ готовит всеобщую забастовку».

Это ложь, ответил я, члены национального комитета арестованы, но не расстреляны. Все сказанное мною можно проверить на месте. Прието позвонил по телефону Сугасагойтии и передал ему мои слова. Министр внутренних дел повторил, что находящаяся в его кабинете делегация СНТ утверждает противоположное, особенно в отношении «расстрелянных». Представители СНТ как раз, видимо, и жалели о том, что мниморас — стрелянные в действительности оказались в живых и находятся в руках 11-й дивизии. Наконец договорились, что я отдам приказ освободить всех арестованных. Прието дал мне распоряжение тут же составить приказ и велел Рохо отправить его по назначению. Так и было сделано. Но приказ я составил таким образом, чтобы начальник моего штаба понял: выполнять его до моего возвращения не следует. Я хотел, освобождая анархистов, принять все меры, чтобы их не расстреляли другие, взвалив за это ответственность на 11-ю дивизию.

13 августа всех арестованных освободили, а здания, находившиеся во власти «анархистского правительства», перешли в распоряжение комитета Народного фронта.

Прието ненавидел анархистов, но не меньше ненавидел и коммунистов. В отношении перспектив исхода войны он был пораженцем. Если бы его арагонский план удался, он одним выстрелом убил бы двух зайцев: вызвал новую гражданскую войну между коммунистами и сенетистами[2]. Прието сделал бы все возможное, чтобы обе организации уничтожили друг друга и таким образом, по его представлению, был бы положен конец войне. В сущности, Прието был предшественником Касадо и компании. Если бы его план восторжествовал, единственное, чего бы он добился, был бы разгром Республики на два года раньше, чем этого добились касадисты. Прието полагал, что лучшим инструментом для осуществления его плана могла стать 11-я дивизия во главе со мною. Но этот план сорвался.

Вернемся, однако, к Арагонскому совету, его созданию и деятельности. Сразу же, как только начался фашистский мятеж, анархисты создали комитет, именуемый «Комитетом нового социального устройства Арагона, Риохи и Наварры», и провозгласили в этих районах «анархистский коммунизм». Комитеты СНТ превратились в органы власти «анархистской коммуны», наделенные «законодательной» и «исполнительной» властью, включая право выпуска денежных знаков в каждой местности с печатью комитетов СНТ. На первом этапе конфедеральные «деньги» — обязательные для всех — появились в виде сертификатов в одну, две, три, десять песет. Такой «операцией» анархисты обделали кругленькое дельце, выменяв у населения на свои «сертификаты» республиканские деньги, обращение которых запретили, и присвоив их: это был попросту грабеж.

На своей региональной конференции 12 августа 1936 года СНТ одобрил все, что сделали его комитеты в первый месяц «революции», то есть мероприятия этого первого «анархистского правительства»: общую коллективизацию, роспуск комитетов Народного Фронта, запрещение политических партий, объявленных вне закона, террористические преследования их активистов.

После полного провала первого анархистского «государства» ФАИ и СНТ решили усовершенствовать формы «правления» и органы власти и создали Арагонский совет под председательством известного фаиста Хоакина Аскасо. Это «правительство» было признано Ларго Кабальеро законным. В нем имелись министерства («консехериас»): обороны, общественного порядка, снабжения, финансов, общественных работ, транспорта, коллективизации, сельского хозяйства, здравоохранения, социального обеспечения, культуры и юстиции. Всего в Арагонском совете было двенадцать министров. Жалование они получали такое же, как министры Басконии и Каталонии. Когда совет был распущен, у Аскасо оказался заранее подготовленный декрет о создании, в рамках совета, «президентской палаты», которая должна была присвоить ему ранг президента Республики. Эти «враги» почестей и различий между людьми насаждали в Арагоне наиболее зверские различия между правителями и управляемыми. Аскасо и его министры жили и разъезжали с большим аппаратом и большей пышностью, чем древние арагонские короли. Каждая поездка Аскасо в Барселону, Валенсию или Мадрид представляла впечатляющее зрелище: десятки роскошных автомобилей, банкеты. Все было в изобилии… за исключением достоинства. Богатства, похищенные в Арагоне и проданные за границей, как, например, шафран, давали средства для такой жизни. На личных счетах этих людей в зарубежных банках накапливались огромные суммы.

Когда 11-я дивизия прибыла в Арагон, рабочий люд там жил в условиях нечеловеческой тирании. Во время «Анархистской республики» народ Арагона пережил террор, организованные преступления, грабежи и другие действия, направленные против рабочих и крестьян. «Враги» всякой диктатуры установили в Арагоне режим, которому могли позавидовать самые реакционные правительства. «Министерство общественного порядка» Арагона, скрывавшееся под названием «консехерия по расследованиям», широко применяло истязания и расстрелы «при попытке к бегству».

Трудно сказать, какой из населенных пунктов Арагона страдал больше: всюду свирепствовал террор, преследовали тех, кто не покорялся диктатуре анархистов. При режиме «анархистского коммунизма» крестьяне жили неизмеримо хуже, чем до «анархистской революции». Для крестьян не существовало ни малейшей гарантии личной безопасности; достаточно было, чтобы комитет решил «убрать» того или иного крестьянина или целую семью, как они внезапно исчезали, а комитет заявлял об их «переходе» к противнику, тогда как в действительности все они были убиты. Не один труп таких крестьян, «перешедших к противнику», был выкопан после роспуска Арагонского совета. Большая часть руководителей коммун не были ни арагонцами, ни крестьянами: они были грабителями, обычными наемными убийцами — «пистолерос». Многие из них скрывались в Арагоне после провала майского контрреволюционного путча в Барселоне. Их метод «руководства» заключался в «убеждении» пистолетом, тюрьмой, концентрационным лагерем, где работали по 10—12 часов в день, не получая ни сантима. А «переход к противнику» означал просто выстрел в затылок. В Арагоне существовало «анархистское государство», диктатура ФАИ, со всеми «государственными» и политическими средствами и методами, присущими наиболее свирепому буржуазному государству: собственными тюрьмами, концлагерями, каторжными работами и т. п.

Анархисты в Арагоне, как, впрочем, и в других местах, под видом коллективизации конфисковывали все: землю, орудия производства, скот (включая кур и кроликов), деньги, кольца, медали, продукты и вино для семейного потребления, все — до кастрюль и сковородок! Во время обыска в помещении организации анархистской молодежи в Альканьисе мы обнаружили в замурованной комнате 294 окорока, украденные у крестьян этого района. Мы передали их алькальду для возвращения владельцам. В другом месте было найдено множество продуктов, художественных произведений большой ценности, таких, как известный крест Вальдерробреса стоимостью более миллиона песет, который также был похищен.

lister1

Генерал Листер со своими бойцами

На наших фронтах мы всегда испытывали недостаток в оружии и боеприпасах. Но в Альканьисе обнаружили миномет, два станковых пулемета, 12 легких пулеметов, 51 винтовку, 3 автомата, 9 пистолетов разных калибров, все с соответствующим количеством патронов, и 93 ящика с ручными гранатами. Миномет и два станковых пулемета со множеством патронов и 1000 ручных гранат нашли в том же помещении, где и 294 окорока. Что касается остального оружия, то оно было закопано в огородах и укрыто в домах анархистов.Эти факты, как и многие другие, мы обнародовали в самом Альканьисе и опубликовали в августовской и сентябрьской печати в 1937 году. В газетах того времени можно было прочесть выдвинутые нами обвинения, например:

«В то время как на всех фронтах, в том числе и на Восточном фронте, не хватало оружия, в его тылу имелось много оружия повсюду в руках тех, у кого не хватило смелости и отваги стрелять из него на фронте в захватчиков нашей родины; но зато они храбро стреляли в тех, кто не был согласен с их диктатурой…»

«Любое оружие, которое прячут в тылу, не оправдывает своего назначения, оно способствует предателю Франко и интервентам в нашей стране. Тот, кто прячет оружие, доверенное ему народом, и не использует его на фронте против врагов Испании, тот предатель и заслуживает, чтобы с ним обращались как с врагом. Оружие должно служить фронтам. В тылу нужны трудолюбивые руки, обрабатывающие землю, изготовляющие на фабриках и заводах продукцию, нужную тем, кто сидит в окопах. Только так ведется война. Так она ведется в Центре, на Севере и на Юге, но не так она велась в Арагоне. Здесь она была частным предприятием нескольких врагов трудового и антифашистского народа Арагона. Она была делом, из которого извлекали необычайные прибыли. Поэтому этот фронт не наступал, не боролся в унисон с другими фронтами, не проявлял того же беспокойства, той же смелости. Борьбы не было потому, что несколько верховодов не хотели менять сладкую и постыдную жизнь на жизнь в героических окопах, полную достоинства!»

Почему же в то время анархисты не опровергали наши обвинения и не обвиняли нас в клевете на них? Потому, что все жители Альканьиса, Каспе и других арагонских населенных пунктов могли засвидетельствовать — все наши утверждения являлись чистой правдой. Легко понять, что при таком поведении анархистов нам не было необходимости их разгонять, поскольку преступления и грабежи, творимые ими, вызвали такую ненависть народа, что «Анархистское государство» само развалилось под ее тяжестью.

Крестьяне Арагона, пожилые мужчины и женщины (молодые были на фронте), могли сравнивать поведение анархистских дивизий с поведением командиров и солдат 11-й дивизии. Тринадцать месяцев население изнемогало от бесстыдства вооруженных негодяев, оскорблявших женщин, от нападений, грабежей; они видели тех, кто во время войны жил в роскоши. Но вот пришли люди, которые в свободные часы, выдававшиеся во время героической борьбы или трудного дня военных учений, помогали крестьянам в полевых работах; крестьяне видели, как в период сбора оливок солдатские бригады помогали им спасти от гибели это национальное богатство. Трудящиеся Арагона впервые увидели, что оружие использовалось не для их угнетения, а для освобождения и защиты. Трудовой люд Арагона мог удостовериться, сколь глубока разница между дивизией Народной армии, которой командовали коммунисты, и дивизиями, возглавлявшимися анархистами.

cnt-fai

Плакат НКТ-ФАИ

Бесчинства анархистов, к несчастью, выпали на долю не только населения Арагона. Жители многих населенных пунктов — Куэнки, Кастельона, Валенсии — страдали от преступлений печально известной «Железной колонны». За этим звонким названием скрывались несколько тысяч злодеев с длинными бакенбардами и черно-красными платками. Они были очень храбры против невооруженных рабочих в тылу, но трусили как зайцы, сталкиваясь с вооруженным противником. Эта знаменитая анархистская колонна, не участвовавшая ни в одном бою с фашистскими войсками, на протяжении ряда месяцев господствовала во многих населенных пунктах Леванта, пока однажды рабочие Валенсии, возглавленные коммунистами, не выступили против нее и с оружием в руках не покончили с колонной так, как она того заслуживала, отправив на кладбище значительную часть ее «воинов» и рассеяв остальных.

С роспуском Арагонского совета мы не считали свою миссию законченной как в военном отношении, продолжая военно-политическое обучение частей, так и в политическом, устанавливая такой республиканский порядок и такие республиканские органы власти в Арагоне, какие существовали на остальной республиканской территории, обеспечивая трудящимся жизнь и работу в условиях свободы и демократии. В Каспе, Альканьисе и во многих других населенных пунктах мы разъясняли народу цели нашей борьбы. Бойцы 11-й дивизии помогали крестьянам в сельскохозяйственных работах. Из тюрем и концентрационных лагерей мы освободили сотни рабочих, крестьян и других антифашистов, в подавляющем большинстве членов УГТ и партий Народного фронта; единственным «преступлением» всех этих людей было неподчинение анархистской диктатуре. После роспуска совета генеральным губернатором Арагона был назначен Хосе Игнасио Монтекон, в то время левый республиканец и политический комиссар Гвадалахарского фронта, человек умный, динамичный, энергичный и смелый. С первого же дня мы прекрасно поняли друг друга и наши части оказали помощь в его сложной работе.

Мы прилагали усилия, чтобы установить контакт с теми частями Арагонского фронта, которыми командовали анархисты. Среди командиров этих частей были всякие люди: честные, искренние революционеры и разбойники типа Ортиса и других. Солдаты анархистских частей проявляли большую симпатию к солдатам 11-й дивизии, с чем командирам—анархистам приходилось считаться; сотни солдат дезертировали из анархистских частей и переходили в 11-ю дивизию. Это ставило нас в неудобное положение. Я отправился к генералу Посасу с целью объяснить сложившуюся ситуацию. Он сказал мне, что уже знает об этом: анархисты жаловались ему на «нарушение» нами военной этики. Но, продолжал Посас, вы можете смотреть на их протесты сквозь пальцы, как это делаю и я, так как переход солдат в 11-ю дивизию показал, что это люди, желающие сражаться с врагом; возвращать их назад — значит, обречь на расстрел.

Мы продолжали нашу работу по усилению единства на фронте между настоящими антифашистами и укрепляли единство фронта с тылом. Благодаря хорошей работе в первую очередь комиссаров Альвареса из 11-й дивизии и Эхарке — анархиста из 25-й дивизии, а позже Аугусто Видаля, комиссара XXI корпуса, взаимоотношения с лучшей частью анархистов постепенно наладились, а худшие анархистские элементы оказались в значительной степени изолированными. Проводились общие митинги воинских частей и гражданского населения; устраивались футбольные матчи и другие спортивные мероприятия; совместные обеды, обмен делегациями и т. п. В этих актах — одни из них организовывала 25-я дивизия, а другие — 11-я дивизия — часто выступали Альварес и Эхарке, а также другие командиры и комиссары дивизий: Виванкос — анархист, командир 25-й дивизии, я, комиссар и командир корпуса Крессенсиано Бильбао, комиссар Восточной Армии и Антонио Кордон — начальник штаба армии; генеральный губернатор Арагона Монтекон, представители Народного фронта, партий и организаций, входивших в него, и местных властей. Эти массовые собрания обычно состояли из двух частей — политической и художественной.

Вместе мы отпраздновали 7 ноября — годовщину русской революции и обороны Мадрида. Большое собрание состоялось 8 ноября в театре «Олимпия» в Барселоне, где с речами выступили Крессенсиано Бильбао, Антонио Кордон, Аугусто Видаль, Виванкос, боец интербригады в качестве представителя 45-й дивизии, представитель СНТ и я.

Хочу добавить, что во время войны я знал многих анархистов и членов СНТ, среди них и военных командиров, способных, великолепных и дисциплинированных бойцов. В одних случаях мы были боевыми соратниками, в других они находились в моем подчинении. Многие из них входили в состав 11-й дивизии и по прибытии в Арагон были первыми, кто возмущался преступлениями своих бывших товарищей по организации.

Мои действия не направлялись против членов той или иной политической организации, а только против тех, кто осуществлял политику и применял методы, наносившие вред борьбе народа против фашизма. Например, у секретаря регионального комитета Коммунистической партии в Арагоне Хосе Дуке были серьезные недостатки, недопустимые для коммуниста, и замашки анархиста. Когда Арагонский совет был распущен, Дуке решил, что силы 11-й дивизии поддержат его действия: он хотел взять реванш у анархистов. Я пригласил Дуке в Паласио де Чакон, в штаб своей дивизии. У нас состоялся длинный разговор; я советовал ему больше заботиться о проведении политики партии и не соваться, куда не следует. Я говорил ему, что партия может и должна проводить напряженную политическую работу по разъяснению обстановки и поддерживать мероприятия правительства. Такой была политика партии, и она осуществлялась в Арагоне региональным партийным комитетом, в который входила группа прекрасных товарищей. Из них я помню Исмаела Сина, Хесуса Асеро, Района Асина, Леонсио Ройо, Хосе Перухо. В конце концов Центральный Комитет партии отстранил Хосе Дуке от руководства региональным комитетом, а позже исключил его из рядов партии.

Как бы ни вопили анархисты, они не могут зачеркнуть свои чудовищные преступления в Арагоне и других местах. Они не могут свести на нет восхищение арагонского народа справедливыми действиями 11-й дивизии. Народ видел нас в действии. Он видел тех и других, и мы, как и тогда, находимся сейчас перед его судом.

Примечания редакции «Издательства политической литературы»

[1] Воинское приветствие в Испанской Республиканской армии.

[2] Сенетисты — члены СНТ.