Взлёт и падение «Первой Революции»

Широкая рецензия на роман Мориса Симашко «Маздак»

От редакции

На адрес нашей редакции пришёл не самый однозначный текст, посвящённый культурному многообразию творчества Мориса Давидовича Симашко, советского писателя, автора множества нашумевших исторических произведений, таких как «Маздак», «Повести красных и чёрных песков», «Гу-га», «Искупление дабира» и других.

Смелый и непривычный для советской публики взгляд Мориса Симашко оживляет каждое авторское произведение, наполняя его дерзкой философически выверенной оценкой советской действительности. Оценкой, которая кому-то кажется объективным отражением действительности, а кому-то — недостаточно обдуманной политической позицией.

С нескрываемым пиитетом к Морису Симашко относятся представители общества, абсолютно негативно оценивающие опыт Советского Союза. Очень хвалил Симашко Михаил Веллер, писатель, лауреат литературных премий — казалось бы, коммунист, продвигающий скорее либеральную риторику:

«В те времена такая книга появиться в общем не могла, но цензоры и редакторы были достаточно тупы, чтобы не видеть».

Автор нижеследующей статьи, Сергей Багоцкий, сравнивает роман Симашко «Маздак» с «Тихим Доном», утверждая, что оба писателя максимально стремились к объективности повествования. Увлекаясь подобными выводами, важно понимать — каждый писатель оставляет часть себя в собственных трудах, — это мировоззрение, темперамент, жизненный опыт. И потому так важно иметь перед глазами преамбулу произведения, этакое предисловие, дающее возможность осознать, почему автор пришёл именно к таким выводам. Потому так важно понимать, чем жил автор и в каких условиях писал свой труд. Михаил Шолохов — красный. С начала 20-х годов он, будучи подростком, становится активным участником Гражданской войны. Выросший в боевых условиях строящегося социализма, Шолохов никогда не был интеллигентом. Он, комсомолец, шёл на рабфак, потом серьёзно увлёкся литературой. Морис Симашко — из семьи интеллигентов, сын учёного, учился на журналиста и много писал. Никогда Морис, родившийся в 1924 году, не видел тягот Гражданской войны, никогда не переживал грохота трёх русских революций, никогда не сражался на передовой. К сожалению, общий интеллект и широкий кругозор не способны дать даже очень талантливому автору способность прочувствовать тяготы и лишения, которые не были испытаны «на собственной шкуре». Человек — продукт общества. Мнение Мориса Симашко в отношении советских руководителей складывалось постепенно и не без воздействия журналистской интеллигентской среды.

Собственные взгляды на тему творчества данного писателя читатель может сформировать, прочитав рецензию Сергея Багоцкого.

Редакция сайта политической партии РОТ ФРОНТ оставляет за собой право не соглашаться с мнением автора.


В наше время много говорится о том, что во времена советской власти из-за господства цензуры советская интеллигенция не имела возможности ознакомиться с лучшими произведениями отечественной литературы, посвященными наиболее острым социальным вопросам. Это, конечно, печально. Но гораздо более печален тот факт, что эта интеллигенция оказалась неспособной оценить более выдающиеся произведения, выходившие достаточно большими тиражами в советских издательствах. Так, в 1970 году был опубликован несомненно наиболее выдающийся в отечественной литературе роман, пытавшийся осмыслить трагические события отечественной истории 20-го века. Этот роман остался незамеченным читателем. Не оценен он и по сей день.

Морис Давидович Симашко. писатель, автор романа "Маздак"

Морис Давидович Симашко. писатель, автор романа «Маздак»

Фамилия автора романа, чьи книги широко издаются во всем мире, фактически неизвестна гражданам нашей, самой читающей страны в мире. И это несмотря на то, что книги М. Симашко неоднократно издавались как центральными, так и республиканскими (М. Симашко жил и работал в Алма-Ате) издательствами.

Чем, казалось бы, может заинтересовать нашего современника исторический роман, повествующий о событиях, происходивших в средневековом Иране полторы тысячи лет назад? Но всемирная история потому и всемирная, что многие ее сюжеты повторяются в разные эпохи и в разных странах снова и снова. Поэтому роман М. Симашко – это не только роман об Иране 5-6 веков нашей эры, это роман о России 20-го века.

Полторы тысяч лет назад, в 491 году в Иране произошло уникальное в мировой истории событие – в эпоху раннего Средневековья одержала победу антифеодальная народная революция. Ее вождем был зороастрийский священнослужитель Маздак. На сторону революции перешел царь Кавад. Революция уничтожила крупных землевладельцев, осуществила передел земли и имуществ. Кто был никем, тот стал всем, и наоборот. Почти сорок лет держалось у власти революционное правительство, но законы истории перехитрить не удалось. Маздакидское правительство было свергнуто, а лидеры движения были казнены. История подъема, победы, перерождения и гибели маздакидского движения и посвящен роман М. Симашко «Маздак».

Исторические события, описанные в романе, показаны через восприятие его главного героя – интеллигента-христианина Авраама. Авраам, филолог и историк, ведет летопись событий, происходящих в средневековом Иране. Судьба сближает его с лидерами маздакидской революции, бросает в самое пекло событий. После того, как революция перерождается и преемник Маздака Тахамтан начинает террор против революционеров, Авраам чудом избегает гибели. Он доживает до конца революции и присутствует при «подведении итогов», когда при безмолвии народа солдаты уничтожают полностью переродившихся эпигонов маздакидской революции.

Авраам исключительно талантлив. М. Симашко чрезвычайно ярко показывает быть может самую главную черту настоящего таланта: единство логического и образного восприятия мира.

«Языки, как и книги, пахнут по разному. Одни — травой, другие – теплым молоком и морем. И цвет у каждого свой: синий, красный, золотой. Даже привкус от слов различный остается во рту. Спокойными и неспокойными бывают они…»

Эти размышления молодого филолога и историка Авраама в комментариях не нуждаются. Любая хрестоматия почла бы за честь включить их.

Другой писатель несколько раньше попытался показать революцию через восприятие талантливого интеллигента. Но доктор Живаго в сравнении с Авраамом сильно проигрывает. Для Юрий Живаго все события, в которые вовлекает его причудливая игра судьбы, абсолютно чужды. Чужды ему и люди, в событиях участвующие. Они доктору Живаго просто не интересны. Как и многие его современники, доктор Живаго устал от жизни.

Для Авраама напротив, характерен живой интерес к людям, к происходящим событиям. Иноверец и полукровка Авраам чувствует свою неразрывную связь с судьбой иранского народа. Он пытается понять суть происходящих событий, мотивы поведения людей. Все это жизненно важно для него. Для доктора Живаго происходящие события – только досадные помехи.

Нельзя также не заметить, что талантливость Юрия Живаго в значительной степени декларируется автором, талантливость Авраама показана непосредственно и никаких сомнений у автора не вызывает.

В течении всего романа Авраам пытается найти ответ на единственный «роковой» вопрос – вопрос о моральной оценке маздакидской революции, приведшей к страшным последствиям. Не лучше ли жить, как все нормальные страны, соблюдая меру в свинстве и, тем самым, обеспечивая своим жителям более или менее благополучную жизнь. Такую, например, какую обеспечивает своим жителям Византийская империя, где, по наблюдению Авраама, посланного маздакидским правительством в ответственную загранкомандировку, «крепкие и сытые рабы работают на виноградниках», обеспечивая благосостояние благополучной империи. Картина почти идиллическая, хотя в полной мере насладиться идиллией мешает оборот «сытые рабы». Конечно, жители маздакидского государства тоже рабы, и притом голодные, но у них за спиной героическая попытка вырваться из рабства, вдохновляемая ощущением, что жить можно и по другому. Правда, за эту попытку им пришлось уплатить падением в глубокую историческую яму. Что лучше? М. Симашко не дает однозначного ответа; не находит однозначного ответа и его герой. В этом и заключается основная сила романа.

Главный оппонент маздакидской революции – византийский министр евнух Урвикий, правящий империей за спиной невежественных и недалеких императоров. Это умный и прагматичный политик, не склонный увлекаться великими идеями. Он являет собой воплощенное чувство меры, смотрит на мир холодным спокойным взором, тонко чувствует баланс политических сил и строит свою политику на маневрировании. Урвикия не пугает бешенство толпы на ипподроме; он хорошо понимает, что «дьявол» должен просыпаться в специально отведенном для этого месте в специально отведенное для этого время. Тем крепче он будет спать потом. Урвикий в совершенстве постиг наиболее цивилизованные для своего времени формы управления обществом. В руководимой им империи нет вопиющих жестокостей и даже особо вопиющих безобразий. Крадут, конечно! Выехавшая в отдаленные районы ревизия не смогла обнаружить никаких следов существования Девятого легиона, на содержание которого из казны ежегодно выделялась положенная сумма. Дело было спущено на тормозах: командир Девятого легиона являлся хорошим противовесом для местных властей, принадлежащих к другой партии.
Концепция, которой руководствуется Урвикий, четко сформулирована Иосифом Бродским в известных словах:

Говорят, что все наместники – ворюги,
Но ворюга мне милей, чем кровопийца.

Это действительно довольно гуманная концепция. В мире перепутаны добро и зло, поэтому не нужно проявлять особой нетерпимости в борьбе с последним: себе дороже обойдется.

Памятная доска Морису Симашко в Казахстане

Памятная доска Морису Симашко в Казахстане

Перед М. Симашко открывались два пути. Первый путь заключался в том, чтобы воспеть государственную мудрость и величие души Урвикия, подобно тому, как многие наши современники воспевают высокие достоинства Петра Аркадьевича Столыпина. К сожалению, однако, такой путь, так же, как и известный фильм про Россию, которую мы потеряли, оставляет без ответа главный вопрос: почему же все-таки произошла революция и неблагодарный народ не воспринял благодеяний просвещенных правителей…

Второй путь заключается в том, чтобы увидеть уязвимую сторону просвещенных правителей и попытаться понять, почему их прекрасные начинания в ряде случаев остаются бесплодными.

В романе про маздакидскую революцию М. Симашко почти не затрагивает этих вопросов, отложив их рассмотрение до другого романа «Искупление дабира».

Главный герой «Искупления дабира» Низам-аль Мулькт – мудрый и просвещенный визирь сельджукидского султана. Находясь в преклонном возрасте и готовясь уйти в отставку, визирь пишет книгу об искусстве управления государством, подводя итоги всей своей жизни. Так же, как и Урвикий, Низам-аль Мульк являет собой воплощенное чувство меры. Он очень хорошо понимает, что искусство управления государством заключается в поддержании равновесия между негодяями разных мастей и умении не доводить ситуацию до взрыва. Только при этих условиях может быть обеспечен мир в стране и мирный труд народа. Со спокойным цинизмом описывает Низам-аль Мульк нечистоплотные приемы государственного управления. Такие понятия, как правда и справедливость, для него чужды. При всем при том Низам-аль Мульк неплохой и, в общем-то, добрый человек, не желающий людям зла.

М. Симашко не без симпатии относится к своему герою. И все же итог его жизни неутешителен. Тонкими штрихами вскрывает автор человеческую ущербность великого визиря и его политики. Низам-аль Мульк – это воплощение силы, стоящей над народом и глубоко чуждой ему, хотя и необходимой для мира и спокойного труда. Люди же не хотят быть объектами чужих благодеяний, они сами стремятся творить свою жизнь по своему разумению, попадая при этом в исторические ямы. Во времена Низам-аль Мулька эти стремления вели людей в секту исмаилитов, практиковавшую террор против власть предержащих, а попутно и против своих недостаточно послушных членов.

М. Симашко не сочувствует исмаилитам. Ведущую роль в этой организации играет ловкий политикан, не сумевший по каким-то причинам сделать карьеру при султанском дворе и упивающийся ныне ролью всесильного вождя подпольной организации. Он гораздо гаже Низам-аль Мулька; дорвавшись до настоящей власти, он еще покажет себя. Но солженицинского обличения по отношению к исмаилитам у М. Симашко нет. Автор понимает, что именно в этой, не слишком респектабельной организации, удалось на данном этапе истории сконцентрировать революционные стремления людей, превращающие их из быдла в народ. К сожалению, других путей в эту эпоху не нашлось. Поэтому М. Симашко и не стремится встать на позицию А.И. Солженицина, хотя и реалистически воспринимает сложившуюся ситуацию и никаких иллюзий по поводу исмаилитских лидеров не питает.

Конец романа глубоко символичен. Низам-аль Мульк, начавший военный поход против злокозненных сектантов, гибнет от руки террориста-исмаилита. Но… получив удар кинжалом, умирающий всесильный министр впервые почувствовал себя счастливым. Он почувствовал себя не всесильным правителем, а обычным человеком, не силой, стоящей над народом и дарящей ему свои благодеяния, а частью народа. Такое же чувство испытала и героиня другого романа М. Симашко – престарелая Екатерина II, увидев в глазах внука единственного по-настоящему любимого ею человека восстание на Сенатской площади.

Таково отношение М. Симашко к просвещенным правителям, желающим облагодетельствовать народ сверху, и такова награда, щедро подаренная им автором: чувство счастья от того, что руководящая деятельность подошла к концу и хотя бы к концу жизни удалось соприкоснуться с миром, где Государыня Императрица превращается в Катюшу, а всесильный министр – в мальчика с большими ушами.

Искусство Ирана периода маздакидской революции

Искусство Ирана периода маздакидской революции

Какие бы безобразия и глупости не совершил революционный народ, он это сделал сам, это часть его собственной истории, его собственных надежд и заблуждений. Осуждающие сентенции со стороны умных задним умом советчиков, с наслаждением оплевывающих свои прежние идеалы, мягко говоря, неуместны.

Но вернемся к роману о маздакидской революции.

Другой оппонент революционеров – врач Бурзой. Это глубоко интеллигентный, гуманный, умудренный жизнью человек, прекрасно понимающий наивность своих молодых друзей, всею душой сочувствующий их мечтам и… не верящий в их осуществимость.

Опять-таки напрашивается аналогия с доктором Живаго и опять-таки эта аналогия не проходит. Бурзой скептически относится к революции, но очень хорошо чувствует проблемы, которые революцию породили. И поэтому он с большой симпатией относится к революционерам, хотя и не разделяет их взглядов. Этих проблем совершенно не чувствует доктор Живаго, так и не понявший, откуда взялся тот вселенский кавардак, в который он попал.

Иногда создается впечатление, что Бурзой спорит не с молодыми друзьями, а с самим собой. Для Юрия Живаго не существует самого предмета спора.

Еще одна существенная деталь. В Бурзое, несмотря на его крайне отрицательное отношение к режиму, установленному преемником Маздака Тахамтаном, нет агрессивной враждебности против революции. И это несмотря на то, что Бурзой понимает, что режим Тахамтана – закономерное, хотя и побочное дитя революционного взрыва. Если бы доктор Бурзой жил в наше время, то ему бы вряд ли понравились антикоммунистические статьи, в большом количестве появляющиеся в нашей прессе. А подписи под этими статьями преуспевавших в брежневские времена деятелей вызвали бы чувство брезгливости. Читая статьи, трактующие Великую Октябрьскую Социалистическую революцию как результат жидо-масонского заговора, доктор Бурзой бы крайне удивился и, пожалуй, даже заподозрил бы их авторов в русофобии. Ибо только страдающие этим пороком индивидуумы могут всерьез считать, что великий народ способен оказаться простой игрушкой в руках маленькой кучки авантюристов.

К сожалению, в критические времена голос просвещенных и гуманных людей часто оказывается гласом вопиющего в пустыне. Людям больше нужна вдохновляющая идеология и боевые призывы, чем разумный совет. Так бывает и в эпоху революций, и в эпоху «возвращения в лоно мировой цивилизации». Все это очень печально, но такова жизнь.

Перейдем теперь в лагерь революции. Вождь революции – зороастрийский священнослужитель и философ Маздак – легко узнаваем: высокий лоб, картавящая речь, глаза правда серые, а не карие. Узнаваем и рябой преемник Маздака, принявший псевдоним Тахамтан, что в переводе означает Железнотелый. Придя к власти, Тахамтан присвоил себе не только должность, но и имя первого вождя, руководствуясь знакомым нам принципом «Тахамтан – это Маздак сегодня». Этой традиции следовали и преемники Тахамтана.

Главная проблема, встающая при анализе образов вождей революции, заключается в том, чтобы понять внутренние причины, по которым достойный, гуманный и мудрый Маздак был сменен не кем-нибудь, а злодеем Тахамтаном. Эта проблема широко обсуждалась в нашей печати в связи с известными событиями отечественной истории. Наиболее распространенный ход мысли заключался в том, что Первый Вождь тоже был нехорошим человеком и еще во времена сибирской ссылки без жалости убивал бедных зайцев. Я не буду обсуждать здесь вопрос о том, насколько добросовестно приводятся при этом факты, отмечу лишь, что подобный подход свидетельствует о примитивности мышления. Анализ логики событий, подчиняющей себе действие отдельных лиц, подменяется поиском компромата на вчерашних кумиров. Самое главное, что такие поиски никак не углубляют понимания происходивших событий, ибо фраза о том, что исторические трагедии происходят из-за того, что в истории действуют нехорошие люди, не объясняют ровным счетом ничего.

Искусство Ирана периода маздакидской революцииМ. Симашко не соблазняет путь наименьшего сопротивления, связанный с поиском компромата на Маздака. Он ставит перед собой другую, неизмеримо более серьезную задачу, стремясь показать, каким образом в высшей степени достойные люди собственными руками готовят почву для власти негодяев. И это показано достаточно ярко.

В начале романа будущий диктатор Тахамтан появляется в образе террориста, пытающегося убить царя Кавада. Во время революции Тахамтан – главарь банды, пытающейся под шумок заняться грабежом. После победы Тахамтан примыкает к революции и делает быструю карьеру благодаря своей решительности и беззастенчивости в средствах. Когда судьба революции висит на волоске, резко поднимается цена деятелям, способным быстро и любой ценой изменить ситуацию. Легче всего сделать это силовыми методами и террором по отношению к тысячам людей, запугивая тем самым десятки тысяч. Это хорошо понимают лидеры революции. Но ни Розбех, ни Абба, призывающие к беспощадным мерам, сами на них неспособны: у них слишком сильна инстинктивная гуманность.

Можно ли обойтись без сверхжестоких мер? Первый конфликт по этому поводу между Маздаком и Тахамтаном возник после того, как по приказу Тахамтана были вырезаны верующие в храме. Маздак осудил Тахамтана… и остался в меньшинстве. Тахамтана поддержал такой честнейший человек, как Розбех. Спор между Маздаком и Розбехом регулярно возникал во всех великих революциях.

— Если правда настоящая, люди примут ее. И не надо спешить лишь для того, чтобы насытить собственную гордость. Пусть даже это будет, когда наши сухие кости развеет ветер…
— Как же спасти правду? – воскликнул Розбех.
— В чистоте ее сила! – Маздак резко повернулся и указал на Тахамтана. – Он кровью забрызгал правду и умирает теперь она… Помни, Розбех, что насилие всегда притягивает к себе лживых, с какими бы добрыми намерениями не свершалось оно…

Возвращаясь, Авраам задержался перед занавесью. Он услышал последние слова Маздака и бесконечная усталость была в них: «Рано или поздно становится ложью самая высокая правда… И ничего нет хуже правды, ставшей ложью. Мы должны понимать это, Розбех!..»

Очень велик соблазн сразу показать правоту Маздака. Но М. Симашко в поддавки не играет. Более умеренный курс, на котором в конце концов настоял Маздак, привел к контрреволюционному перевороту. Но революцию спасает чудо. Удается освободить сторонника революции царя Кавада и совершить контрпереворот. Однако теперь ситуация совершенно иная. Где-то далеко от столицы умирает Маздак и на его месте оказывается Тахамтан, получивший чрезвычайные полномочия для террора против врагов революции. Розбех не испытывает иллюзий по поводу морально-этических качеств Тахамтана, но рассчитывает убрать его после выполнения грязной работы для революции. Однако получилось наоборот. Уничтоженными оказались люди, совершившие революцию, а на их месте с удобствами расположились гнусные и аморальные личности.

М. Симашко показывает внутреннюю логику развития революции и практическую безвариантность этого развития. Очень удобный предлог для того, чтобы порассуждать на тему о порочности революций вообще. Симашко однако этого не делает и не делает принципиально, а вовсе не потому, что не хочет идти на конфликт с официальной идеологией. Чем бы ни закончился рывок народа к новой, разумной жизни, сам по себе этот рывок заслуживает глубокого уважения. И М. Симашко отдает дань уважения простым людям, пошедшим за революцией.

Несколько раз на страницах романа появляется старый гончар, вступивший в отряд борцов за правду – деристденанов и в конце концов казненный режимом Тахамтана.

Как-то Аврааму пришлось беседовать с гончаром о некоторых положениях маздакидской идеологии. Эта беседа произвела на Авраама сильное впечатление:

«Осознанность веры была у этих людей, но не она поразила тогда Авраама. Другое было неожиданным. Гончар ощущал бесконечность, но не хотел ее. Он сознательно и непримиримо отметал все другие возможные системы. Значит, за высоким лбом Маздака родилась такая правда, которая именно сейчас нужна людям. Только она и никакая другая. Свет уже побеждает тьму и для полного торжества правды необходимы лишь самоотречение, чистота мысли, слова и дела.

Наверное, каждая забытая правда нужна была людям. Они сами выбирают и прилаживают ее себе ко времени. Что же такое правда? Авраам посмотрел в глаза гончару и не стал спрашивать».

Конечно, догматизм человека не украшает. Но все-таки догматизм гончара глубоко человечен и резко отличается от догматизма идеологического работника тахамтановского режима Льва Разумника.

Еще до победы Лев Разумник вращается в кругу революционно настроенных молодых людей, дружит с Авраамом, Розбехом, Аббой и другими. Однако друзья относятся ко Льву насмешливо-снисходительно. Представляя читателю Льва Разумника, автор почти сразу аттестует будущего идеолога эпитетом «Дурак». Однако образ, нарисованный М. Симашко, этим эпитетом не исчерпывается.

Прежде всего, Лев Разумник, так скажем, не совсем дурак. У него прекрасные счетные способности, неплохие способности к формально-логическому мышлению. Да и явных признаков глупости в нем не видно.

Став идеологическим столпом маздакидского режима, Лев Разумник не испытывает раздражения против своих друзей и не делает им зла. И вообще он по натуре не злой человек.

Вначале демонстрация преданности маздакидским идеям позволяет Льву стать своим в кружке прогрессивных интеллигентов, затем позволяет почувствовать себя борцом за правду с разрешения начальства (что, несомненно, очень лестно). К концу жизни защита чистоты маздакидской идеологии питает во Льве Разумнике преувеличенные представления о собственной учености, тем более, что он, несомненно, знает философскую концепцию Маздака и, возможно, внес в ее развитие свой микроскопический вклад. Но что для Льва Разумника осталось абсолютно недоступно, так это проблемы, которые мучительно пытались разрешить Маздак и другие настоящие мыслители. Для Льва Разумника проблем в мире вообще нет – все ясно. Остается лишь популяризировать идеи классиков среди непросвещенной массы.

Лев Разумник очень напоминает одного из персонажей романа «Как закалялась сталь», а именно зав. отделом учета Туфту. Этот деятель, как известно, отчислил из комсомола Павла Корчагина ввиду отсутствия у него документов о том, что Павел действительно жив. В дальнейшем Туфта стал оппозиционером-троцкистом, за что и был наказан, пока еще относительно гуманно.

Как в том, так и в другом случае мы видим перед собой весьма недалекого юношу, тянущегося в компанию своих более развитых сверстников и стремящегося завоевать себе место в этой компании в одном случае за счет знания разных подробностей из идей вождя революции, а в другом – за счет особо аккуратного учета комсомольцев. Как тот, так и другой начисто лишены творческих способностей, ибо живого интереса к маздакизму и коммунизму нет. Излишне говорить, что в троцкистскую оппозицию Туфта попал не по убеждению, а чисто случайно, за компанию с друзьями. Точно так же он мог бы оказаться и сторонником Сталина.

С третьим типом догматизма Авраам встретился в заграничной командировке. Византийский архитектор Агафон Татий, бездумно восхищающийся маздакидским террором, с первого взгляда кажется злой сатирой на увлекающихся леворадикальными идеями сытых западных интеллигентов. Подобного рода деятелей заслуженно обличал А.И. Солженицын и другие писатели. И действительно, подобные левые радикалы никаких симпатий не вызывают. Но там, где А.И. Солженицын, проехавшись своим пером по столь неблаговидному субъекту пару раз, поставил бы жирную точку, М. Симашко ставит запятую. После запятой Агафон Татий начинает рассказывать Аврааму о своих творческих планах. И в замысле, о котором рассказывает Агафон, мы вдруг узнаем… Храм Святой Софии в Константинополе – одно из высших достижений мировой архитектуры.

Искусство Ирана периода маздакидской революцииОбраз дороги, ведущей к храму, знакомый нам по фильму Т. Абуладзе, появился за 15 лет до создания этого фильма в романе М. Симашко. В романе дается иной ответ на вопрос о дороге, которая ведет к Храму: эта дорога берет начало от революционных идей своего времени и приводит к Храму Святой Софии – высшей мудрости, — зачастую и как правило весьма неожиданными и извилистыми путями. Радикальный интеллигент Агафон Татий в лучшем случае вызывает иронию, но Храм Святой Софии он построил, и источником его вдохновения были революционные идеи его эпохи.

Революционный авангард и народ – еще одна тема, затронутая в романе. В сознании читателя постепенно накапливаются царапающие детали. Вот царь Кавад, ставший позже одним из лидеров революции. Узнав о готовящемся на него покушении, он посылает под стрелы террориста раба в своей одежде. Вот пламенный Розбех, рассуждающий о том, что народ глуп, и что его нужно силой принудить к добрым делам. Так, мелкими штрихами М. Симашко рисует представителей той социальной группы, которая пошла на террор против народа для спасения революции и погибла в огне террора. Их почти не в чем упрекнуть – единственная альтернатива заключалась, по-видимому, в капитуляции перед контрреволюционными силами, за которой неизбежно должен был последовать белый террор. Но слишком уж легко пошли лидеры революции по неизбежному пути и ни у кого из них, кроме самого Маздака, не дрогнула рука. Авангард народа слишком легко соблазнился ролью благодетелей народа помимо его воли. Именно поэтому печальная судьба революционного авангарда, не только его беда, но и его вина.

Несколько слов о чисто художественных достоинствах романа. Чтение романа заставляет вспомнить книги другого великого советского писателя – Аркадия Гайдара. Книги М. Симашко, как и книги А. Гайдара – это, по существу, не проза, это стихи, или, лучше сказать, поэмы в прозе. Каждое слово создает эмоциональный фон произведений. Главная сила и Гайдара, и Симашко в способности передавать эмоциональное состояние своих героев, не описывая его. Читая Гайдара, мы видим окружающий мир глазами Сергея Щербачева или Натки Шегаловой; читая М. Симашко, мы видим мир глазами Авраама, Омара Хайама и других героев. И, видя этот мир, мы чувствуем эмоциональное состояние героев.

Мир, описываемый в романах А. Гайдара и М. Симашко бывает страшным, но, несмотря на все, он прекрасен и достоин восхищения. Прекрасна природа, прекрасен и потрясающе интересен мир человеческих отношений. Прекрасны глаза Нины Половцевой и обнаженное тело Фарангис. Насколько я могу судить, эротические сцены из рецензируемого романа не имеют себе равных в отечественной литературе, а, может быть, и не только в отечественной.

В настоящее время, когда изображения раздетых дам заполнили многочисленные коммерческие издания, ведутся глубокомысленные споры на тему, где проходит граница между эротикой и порнографией. Думается, ответ на этот вопрос прост: Что вы чувствуете, лицезрея прекрасную особу в соответствующем виде или читая завлекательное описание в литературном произведении: чувство восхищения красотой или самодовольство от того, что вам тоже доступны некоторые дефицитные тайны и потому вы не хуже других? Какие чувства вызовут страницы из романа М. Симашко, можно узнать, прочитав этот роман без подсказок рецензента.

И, конечно, прекрасна родная страна, ее природа, люди, традиции, язык. С этой страной были связаны все помыслы и дела людей, свершивших революцию. Стремясь спасти Авраама, царь Кавад отправляет его в командировку в Византию; друзья недвусмысленно намекают Аврааму, что ему лучше было бы остаться там навсегда. Авраам понимает, что его может ожидать по возвращении на родину, но стать невозвращенцем не может.

Жорж Дантон, человек номер два якобинского режима, вступив в конфликт с Робеспьером, оказался обреченным на смерть. Друзья предложили ему бежать за границу. «Родину нельзя унести на подошвах башмаков!», — ответил Дантон. В отличии от большинства якобинских лидеров, Дантон очень любил житейские радости и, что греха таить, был нечист на руку. Но переступить через свое революционное прошлое, через любовь к своей стране, с которой были связаны звездные часы его жизни, Дантон не смог. Точно так же не смогли стать невозвращенцами подавляющее большинство советских дипломатов, отозванных в Москву в конце 1930-х годов, хотя они прекрасно понимали, что их ждет.

Человеку, строящему свои отношения с родной страной на основе взаимовыгодного обмена, нетрудно ее бросить. Если за границей будет выгоднее – поедем за границу! Но в критические эпохи для лучших людей мир не делится на «мое» и «не мое» — на первое место выходит «наше». И для человека, испытавшего это чувство единства со своим народом обратный путь в цивилизованный индивидуализм в большинстве случаев становится невозможным. Человек отказывается спасаться в одиночку, идет на эшафот, как Дантон, или в газовую камеру со своими учениками, как Януш Корчак.

И Гайдар, и Симашко показывают нам мир глазами людей, для которых все окружающее не делится на «мое» и «не мое». В их героях нет и следа озабоченности своим общественным положением, объекты окружающего мира не рассматриваются, как орудие в конкурентной борьбе. Именно поэтому мир и представляется таким прекрасным. В нем нет ничего чужого. Все – наше!

Книга М. Симашко являет собой как бы протокол судебного процесса по делу о маздакидской революции, произошедшей в Иране в 491 году. В эпилоге должен быть вынесен приговор.

После героического 491 года прошло несколько десятилетий. В результате каких-то непонятных читателю событий маздакидские лидеры покинули столицу и переехали в провинциальный город Шизу. Уже несколько раз сменился у них Маздак и теперь на его месте пребывает некто Мардан, бывший до маздакидской революции жестоким надсмотрщиком над рабами и верным холуем сильных мира сего.

И вот царь царей Кавад решил подвести окончательный итог, устроив публичный диспут с маздакидами, за которым должны последовать оргвыводы. На этот диспут Кавад пригласил оставшихся в живых друзей своей юности: Авраама, Аббу, Бурзоя и других.

На диспут прибыли сотни полторы маздакидских лидеров и активистов из Шизы. Среди них – «Маздак сегодня» — Мардан; аристократ Фаршервард, примкнувший к революции ради власти и ставший фактическим лидером маздакидов; надувшийся от сознания собственной учености идеолог Лев Разумник, глава маздакидской тайной полиции уродливый карлик Гушбастар и многие другие столь же несимпатичные персонажи.

«Давно забытые красные кабы с карманами для зажигательных стрел надели все. Эти куртки не налезали на раздавшиеся за двадцать лет тела и шеи, и пришлось вклеивать куски новой кожи. Красные вставки выделялись при ярком солнце на старых выцветших одеждах…»

А потом маздакидские делегаты запели революционную песню Красного Слона и слушать их было крайне противно.

И тогда заревели царские трубы: страшно, утверждающе. К холмам скатился их беспощадный рык и тысячу раз усиленный голос спросил:
— Что вы можете сказать?…

Сказать оказалось нечего.

Искусство Ирана периода маздакидской революцииТогда правую руку поднял Хосрой, сын Кавада.

Тихо было на площади. Ровные безмолвные линии сходились с четырех сторон. С любопытством смотрели азаты (воины) на теснящихся посредине площади людей. Меч азаты держали перед собой в боевой позиции на уровне глаз.

Приговор вынесен. Но все же…

Мар Авраам поднял глаза к синему небу над Ктесифоном. Дым истории увидел он там. И плыл над миром человек на красном слоне с факелом в руках. Ясные серые глаза и непомерно высокий лоб были у него.

Последнее слово остается за Революцией, за верой народа в свои силы, за мечтой о мире, где не будет «моего» и «не моего», а только «наше», где люди будут братьями. Когда все кончается, остается память народа, его мечты и надежды. И поэтому Высший Суд, который от Бога, а не от современников, выносит оправдательный приговор.

Роман М. Симашко был впервые опубликован в 1970-м году. Через девять лет в Иран вернулся аятолла Хомейни…

Рецензируемый роман является, несомненно, одной из вершин русской, а возможно и мировой литературы 20-го века. И по глубине понимания событий, и по своим художественным достоинствам роман М. Симашко намного превосходит свой зарубежный аналог – роман А. Франса «Боги жаждут». Тем более удивительна судьба романа М. Симашко: он был благополучно опубликован советским издательством во времена застоя и прошел незамеченным. Можно, конечно, предположить существование официальной установки на замалчивание романа; но почему-то этой установке следовала не только находящаяся под прессом цензуры печать, но и «свободомыслящая» интеллигенция. Она также не заметила романа.

Почему?

Думается, потому, что роман задал непривычно высокий для нашей свободолюбивой публики уровень анализа событий. Советский человек привык к разоблачениям. Раньше разоблачали белых, потом стали разоблачать красных. Изменились оценки при полном сохранении менталитета.

Подавляющее большинство произведений, написанных о революции как красными, так и белыми – это полуправда. Содержание этих произведений вольно или невольно подгоняется под ответ в конце задачника. За уровень полуправды выходят только два произведения: «Тихий Дон» и «Маздак». Они объективны и диалектичны. А объективность и диалектичность – это то, что не в состоянии воспринять наша образованная публика. И это очень печально.

Там, где общественное сознание неспособно к объективному взгляду на мир, оно легко становится добычей мало-мальски ловкого авантюриста с луженой глоткой.

Как известно, успех в науке (не только в науке) определяется умением увидеть и понять противоречие. Это не так просто. Человеку свойственно избегать противоречий, создавая в своем сознании некую благостную версию событий, происходящих в окружающем мире. Такая благостная картина создает у человека иллюзию знания и уверенность в своей правоте, но подлинного понимания ситуации она не дает.

Индивидууму, увлекающемуся благостными картинами, придется каждые десять-двадцать лет «прозревать» и «перестраивать свое сознание», подвергая оплевыванию все то, чему он искренне поклонялся ранее. Наблюдать все это будет очень скучно.

У М. Симашко есть редкий дар объективности и умение чувствовать противоречия реальной действительности. Поэтому я от всей души рекомендую прочесть ВСЕ его книги и, в особенности, самую главную – роман «Маздак».

Сергей Багоцкий