Дорога никуда. Часть 1

Критический анализ книги Н.А.Бердяева «Истоки и смысл русского коммунизма»

О том, почему трудно читать и критиковать Бердяева. Вместо введения

«Большая Российская энциклопедия» (М., 2001) даёт такую справку: «Бердяев Николай Александрович (6.3.1874 — 24.3.1948), русский религиозный философ-мистик, близкий к экзистенциализму… Получил известность на Западе как главный выразитель традиции русской религиозно-идеалистической философии и идеолог антикоммунизма».

Н.А.Бердяев – личность, безусловно, хорошо известная и весьма почитаемая в широких кругах религиозной, демократической и антикоммунистической общественности. Это подтверждается и теми характеристиками, которые дают Бердяеву многие авторитетные (в этих же кругах) деятели.

Александр Мень: «Его краткое замечание по какому-нибудь узловому моменту христианского богословия было иногда ценней целого тома.

Он создал журнал «Путь», который издавался с 1920-х годов до самой войны. Это не журнал, это сокровище мысли!»[1]

Игумен Вениамин (Новик), кандидат богословия: «Он никогда не претендовал на роль учителя, но фактически он – учитель правды».[2]

В.Шенталинский: «Бердяев — самый известный на Западе русский философ, творец “нового религиозного сознания” — дал свой оригинальный и глубокий взгляд на историческую судьбу России, свое понимание истоков и трагедии русского коммунизма».[3]

Когда читаешь подобные отзывы, становится страшно от одной мысли о критике этого гиганта, этого символа современной религиозной и антикоммунистической философии. Представляется невозможным, недопустимым какой-либо критический анализ философских взглядов и работ Бердяева. В полной мере это относится и к изданной в 1937 году книге «Истоки и смысл русского коммунизма», которую даже среди работ Бердяева считают книгой знаковой, книгой, подводящей итог многолетних размышлений. Как можно замахиваться на этот священный для многих символ антикоммунизма? Легко представить себе, какие атаки и какая ненависть обрушатся на того, кто посмеет это сделать.

Но как быть, когда читаешь указанную книгу Бердяева и видишь с одной стороны глубокие, верные и интересные мысли, с другой – противоречия, незнание или игнорирование известных фактов, явные заблуждения, местами переходящие в откровенный абсурд? Как быть с сознанием того, что эти противоречия, ошибки и заблуждения принимают на веру и считают истиной в последней инстанции тысячи людей, читающих его работы, в том числе «Истоки и смысл…»? В таких случаях молчать нельзя. Нужно возражать, нужно критиковать, нужно вскрывать явные противоречия и ошибки философских взглядов Бердяева, тем более что таких противоречий и ошибок набирается слишком много, даже при анализе одной-единственной книги. Настоящая работа и написана в надежде на то, что некоторое количество людей (особенно молодых) сумеет критически пересмотреть своё отношение к современной религиозной и антикоммунистической философии вообще и к философии Бердяева в частности.

Прежде, чем перейти к анализу философии и взглядов Бердяева, изложенных в книге «Истоки и смысл русского коммунизма», необходимо остановиться на некоторых особенностях его манеры излагать свои мысли. К сожалению, эти особенности никак нельзя назвать приятными, наоборот, они сильно затрудняют чтение, понимание и анализ работ Бердяева, а временами просто вызывают сильное раздражение.

Первой такой особенностью является постоянно бьющая в глаза голословность Бердяева. Ничем не подтверждённые и ни на чём не основанные заявления, голословные утверждения встречаются в «Истоках и смысле…» буквально десятками. Встречаются целые абзацы или отрывки, целиком или почти целиком состоящие из голословных утверждений, не подкрепляемых никакими обоснованиями, фактами, ссылками на источники или цитатами. Примером может служить следующий довольно длинный отрывок, характеризующий русского человека вообще и русского интеллигента в частности.

«Для русской интеллигенции… характерен был крайний догматизм, к которому искони склонны были русские. Русские обладают исключительной способностью к усвоению западных идей и учений и к их своеобразной переработке. Но усвоение западных идей и учений русской интеллигенцией было в большинстве случаев догматическим (Бердяев противоречит сам себе: своеобразная переработка уже исключает догматическое усвоение). То, что на Западе было научной теорией, подлежащей критике, гипотезой или во всяком случае истиной относительной, частичной, не претендующей на всеобщность, у русских интеллигентов превращалось в догматику, во что-то вроде религиозного откровения. Русские все склонны воспринимать тоталитарно, им чужд скептический критицизм западных людей. Это есть недостаток, приводящий к смещениям и подменам, но это также достоинство и указует на религиозную целостность русской души. У русской радикальной интеллигенции выработалось идолопоклонническое отношение к самой науке… Тоталитарно и догматически были восприняты и пережиты русской интеллигенцией сен-симонизм, фурьеризм, гегелианство, материализм, марксизм, марксизм в особенности. Русские вообще плохо понимают значение относительного, ступенность исторического процесса, дифференциацию разных сфер культуры. С этим связан русский максимализм. Русская душа стремиться к целостности, она не мирится с разделением всего по категориям, она стремится к Абсолютному и все хочет подчинить Абсолютному, и это религиозная в ней черта. Но она легко совершает смешение, принимает относительное за абсолютное, частное за универсальное, и тогда она впадает в идолопоклонство. Именно русской душе свойственно переключение религиозной энергии на нерелигиозные предметы, на относительную и частную сферу науки или социальной жизни» (I-1).

По поводу едва ли не каждой фразы этого отрывка можно задать вопрос: откуда Бердяев это взял? Какими фактами, какими исследованиями подтверждаются эти утверждения? Ответа нет. И подобные примеры встречаются действительно десятками – и столь же длинные и значительно более короткие. Почти нигде Бердяев не подтверждает свои заявления никакими фактами, никакими ссылками, попросту ничем.

Вот другой пример – отрывки из личной характеристики Ленина, даваемой Бердяевым в сравнении с Победоносцевым.

«Ленин тоже не верил в человека, и у него было нигилистическое отношение к миру. У него было циническое презрение к человеку и он также видел спасение лишь в том, чтобы держать человека в ежовых рукавицах. Как и Победоносцев, он думал, что организовать жизнь людей можно лишь принуждением и насилием. Как Победоносцев презирал церковную иерархию, над которой господствовал, так и Ленин презирал иерархию революционную, над которой господствовал, он отзывался о коммунистах с издевательством и не верил в их человеческие качества. И Ленин и Победоносцев одинаково верили в муштровку, в принудительную организацию людей, как единственный выход… Ленин тоже думал, что мир и человек поражены грехом, для него это грех эксплуатации человека человеком, грех классовых неравенств. Ленин не верил в человеческую природу, в высшее начало в человеке, но он не верил и в Бога, как верил Победоносцев. Но он верил в будущую жизнь, не потустороннюю, а посюстороннюю будущую жизнь, в новое коммунистическое общество, которое для него заменило Бога, верил в победу пролетариата, который для него был Новым Израилем. Но коммунистическое общество осуществится не в силу качества людей, а в силу муштровки, принуждения, организации… Но жизнь мира сего была пустой и злой и для Ленина и для Победоносцева» (VI-5).

Бердяев, конечно, имел право на такую личную характеристику Ленина, как и любого другого человека, но всё же эти рассуждения неплохо было бы подтверждать хоть какими-нибудь фактами. А фактов, подтверждающих слова Бердяева хоть в малой степени, нет, как нет их во многих других местах «Истоков и смысла…». И, разумеется, нет ни малейшего доверия к телепатическим способностям Бердяева: он стоял рядом со свечкой и точно «знает», что Ленин думал, верил, считал и т.п. Причём это замечание опять-таки относится к целому ряду утверждений книги.

Уже из этих двух примеров становится ясно (а в дальнейшем будет подтверждено многократно), что отсутствие фактов, подтверждающих сделанные заявления и утверждения, – постоянное слабое место Бердяева, одно из самых слабых его мест. Он вообще почти не доказывал своих утверждений: то ли не мог, то ли не считал нужным, то ли ещё по какой-либо причине. Часто создаётся впечатление, что Бердяев попросту вещает как некий новый мессия, а читатели должны ему безмолвно внимать и верить, не сомневаясь ни на секунду. Сегодня с Бердяева уже не спросишь, но что скажут его последователи?

Добавим к сказанному, что замечание или пометку «голословное утверждение» можно ставить к любому упоминанию о боге, всемирном духе и т.п., к любому рассуждению, связанному с этими понятиями. Но ясно, что религия, вера в бога и все рассуждения Бердяева по этому вопросу – тема отдельного разговора. Этим вопросам посвящён специальный раздел настоящей работы.

Другая особенность книги Бердяева, сильно затрудняющая чтение и анализ, – неопределённость многих терминов и понятий. Бердяев вообще очень часто, как мы вновь многократно увидим в дальнейшем, применяет термины, не раскрывая их содержания, не раскрывая, что же он имеет в виду под тем или иным понятием. Вот несколько примеров, быть может, не столь важных, но весьма показательных. Кстати, неопределённость термина во многих случаях почти автоматически делает то или иное утверждение голословным.

«Самодержавная власть царя, фактически принявшая форму западного просвещенного абсолютизма, в народе имела старую религиозную санкцию, как власть теократическая» (B-2).

«Религиозная санкция царской власти в народе была так сильна, что народ жил надеждой, что царь защитит его и прекратит несправедливость, когда узнает всю правду» (B-2).

Дважды подряд встречается выражение о «религиозной санкции царской власти» без малейшего раскрытия, что же означает этот термин, что Бердяев под ним понимал.

«Россия XVIII и XIX столетий жила совсем не органической жизнью» (B-2).

«Хотя славянофилы искали органических основ и путей, но они были также раскольниками, жили в разрыве с окружающей действительностью» (I-2).

«Русское народничество есть порождение раскола Петровской эпохи. Оно есть продукт сознания интеллигентными слоями неоправданности своей жизни, нелепости своей жизни, продукт неорганического характера всего строя русской жизни» (III-1).

«Аффект страха стал преобладающим в правящем слое, да он и всегда был преобладающий у русской власти вследствие раскола русской жизни и неорганического характера русского государства» (III-1).

Раз за разом встречаются заявления об «органическом» и «неорганическом» характере русской жизни, русского государства и т.д. Возможно даже, что в этих утверждениях есть что-то правильное и интересное, но определить это нельзя, поскольку Бердяев не счёл нужным хоть как-то объяснить указанные понятия.

«Устанавливают три стадии в развитии в России социалистических идей: стадию социализма утопического, социализма народнического и социализма научного или марксистского» (I-2). Кто устанавливает? В чём разница между социализмом утопическим и социализмом народническим? Здесь можно видеть, как смыкаются голословность заявления и неопределённость терминов.

«Ленин – империалист, а не анархист. Все мышление его было империалистическим, деспотическим» (VI-1). Бердяев явно понимал под словами «империализм», «империалист», «империалистический» не то, что Ленин. Понимание Ленина изложено в его работе «Империализм как высшая стадия капитализма». Но что понимал Бердяев?

Неопределённость терминологии временами приводила Бердяева к совершенно необъяснимым вещам. «Русские по характеру своему склонны к максимализму и максималистический характер русской революции был очень правдоподобен» (VI-3). Как характер революции может быть правдоподобен? Это незнание языка, спешка или что-то ещё?

Этими примерами, разумеется, дело не ограничивается. Нам ещё не раз придётся встретиться с неопределённостью таких понятий, как «миросозерцание» и «диктатура миросозерцания», «уровень» или «качество культуры» и ряда других, о чём речь пойдёт ниже.

Встречается у Бердяева и неоправданное усложнение терминологии. Речь, конечно, не идёт о применении им как профессиональным философом специальной терминологии – здесь возражения вряд ли возможны. Но непонятно, зачем писать «витальная сила» вместо «жизненная сила», «первофеномен» и «эпифеномен» вместо «первичное» и «вторичное» или «профетический» вместо «пророческий». Смысл от этого не меняется, а восприятие усложняется, да ещё появляется некая неприязнь к автору. В сочетании с большим количеством голословных заявлений поневоле вспоминается старый принцип всех псевдонаучных работ: не хватает доводов – забей терминологией.

Ещё одна особенность «Истоков и смысла…» – постоянные указания на особую, «мессианскую» роль русского народа, на его особое призвание, особую миссию. Причём здесь сразу же проявляются вышеописанные голословность заявлений и неопределённость терминов.

Бердяев многократно заявляет об особой, высокой, великой и т.п. миссии русского народа, почти никак не раскрывая при этом, в чём же эта миссия заключается. Отдельное рассмотрение всех его высказываний на эту тему не представляет интереса. Единственное рассуждение, из которого можно понять представление Бердяева о миссии русского народа, можно найти в самом конце раздела 4 главы VI: «Но патриотизм великого народа должен, быть верой в великую и мировую миссию этого народа, иначе это будет национализм провинциальный, замкнутый и лишенный мировых перспектив. Миссия русского народа сознается, как осуществление социальной правды в человеческом обществе, не только в России, но и во всем мире. И это согласно с русскими традициями» (VI-4). Разумеется, нет ни одного слова о том, почему эта миссия именно такова, на чём основано, чем подтверждается это мнение. Впрочем, в свете всего того, что можно было прочитать выше, и особенно того, что можно будет прочитать ниже, встретить такое обоснование у Бердяева было бы удивительно.

Вплотную к этим заявлениям примыкают столь же постоянно встречающиеся заявления об особом характере русского материализма, русского марксизма и русского коммунизма, что нашло своё отражение даже в названии книги Бердяева. В дальнейшем этот вопрос будет рассмотрен особо.

Что касается автора этих строк, то я отрицаю какую бы то ни было особую мессианскую роль любого народа в принципе, в том числе и русского. Всякое утверждение об особой мессианской роли любого народа есть широчайший шаг в сторону национализма и откровенного фашизма. Нет особенных путей России, как и любой страны, есть общий путь всех стран, которые они проходят с теми или иными особенностями.

Надо заметить, что автор этих строк – не единственный, у кого манера Бердяева излагать свои мысли вызывает отрицательные чувства. О.Д.Волкогонова: «Бердяева справедливо упрекали в непоследовательности, многочисленных повторах, тенденциозности, противоречивости, бездоказательности».[4]

К.Зайцев в работе «Несколько айсбергов вслед «философскому пароходу» (о Бердяеве и теософии)» пишет: «Большинство людей, почитающих имя Николая Бердяева, как выдающегося религиозного философа, может быть и читали его произведения и даже находятся в курсе основных положений его доктрины; одни могут соглашаться с ним, другие — нет, но и те и другие склонны считать его человеком эрудированным, высокодуховным и рассуждавшим лишь о тех вещах, о которых он имел понятие. И тем более невероятной может показаться им идея, что он мог не только рассуждать о философиях, основные положения которых ему неизвестны, но даже прибегать и к прямым подтасовкам, приписывая своим оппонентам мнения, которых они вовсе и не придерживались».[5]

Зайцев обосновывает эти свои утверждения на примере анализа Бердяевым работ Блаватской. И пример этот явно не был единственным. «Прямые подтасовки», приписывание оппонентам «мнений, которых они вовсе и не придерживались» – мы ещё неоднократно встретимся с этим в «Истоках и смысле…», особенно при анализе Бердяевым взглядов Маркса, Ленина, советских философов. Подобные вещи не красят ни одного автора, Бердяев – не исключение.

Закончим на этом разговор о некоторых общих особенностях книги «Истоки и смысл русского коммунизма» и перейдём собственно к её критическому анализу.

О том, как Бердяев изучал и анализировал историю

Трактовка Бердяевым истории России и современного ему СССР – не самая важная часть его книги. Может быть, не стоило уделять историческим взглядам Бердяева очень уж большого внимания. Но в этих его взглядах, подобно океану в капле воды, отразились особенности его философии, его подхода к жизни, достоинства и недостатки, слабости и противоречия его позиции. И анализ исторических взглядов Бердяева необходим именно с целью лучшего понимания достоинств, слабостей и противоречий его философской позиции.

Анализируя исторические взгляды Бердяева, нужно заметить, что он пишет только об истории России, об истории и национальных особенностях русского народа. Историю других стран и других народов он не исследует вообще. В этом нет ничего плохого или страшного, но следует обратить внимание на следующие обстоятельства.

Бердяев умышленно или неумышленно, но постоянно возвращается к мысли о совершенно особом историческом пути России и русского народа. Он явно исходил из убеждения, что Россия развивалась по особенным законам, не так, как другие, в первую очередь, западные страны. Он столь же явно не замечал, что Россия развивалась абсолютно по таким же историческим законам, что и другие страны, конечно, с некоторыми отклонениями, которые определялись национальными особенностями. Но подобные отклонения присутствовали в истории любых стран и народов. При этом общие законы были фактором главным, а местные, национальные отклонения – второстепенным. Игнорирование или непонимание этого неоднократно приводили, в частности, к тому, что Бердяев явления, свойственные всем или многим странам и народам, рассматривал как чисто русские.

Уже говорилось (и в дальнейшем будет говориться многократно) о постоянной голословности Бердяева, об отсутствии конкретных фактов, подтверждающих те или иные заявления. При этом именно в рассуждениях Бердяева об истории очень много голословных утверждений, часто весьма сомнительных, не подтверждаемых никакими фактами. И именно на примере тех качеств, которые Бердяев приписывает русскому народу, на примере его утверждений о совершенном своеобразии русской истории весьма часто и весьма ярко проявляется эта голословность. Вот образцы подобных утверждений Бердяева.

«Душа русского народа была формирована православной церковью, она получила чисто религиозную формацию» (B-1). Но ведь «душа» всех народов формировалась под сильнейшим влиянием той или иной религии.

«Лучший период в истории русской церкви был период татарского ига, тогда она была наиболее духовно независима и в ней был сильный социальный элемент» (B-1). Другими словами, лучшим периодом в истории русской церкви Бердяев считает время, когда она пресмыкалась перед монгольскими ханами, молилась за их здоровье и имела от них за это значительные привилегии.

«Раскол нанес первый удар идее Москвы, как Третьего Рима. Он означал неблагополучие русского мессианского сознания» (B-1).

Не только русский народ пережил церковный раскол. Такой раскол пережила вся Европа – раскол между католической и протестантской церковью, причём куда более жестокий и кровавый. И это только в рамках христианской церкви, о других религиях сейчас говорить не будем. Вся разница между западноевропейским и русским расколами состояла в том, что на Западе жертвами и преследуемыми были сторонники новой (протестантской) церкви, а на Руси – сторонники старой. Это, кстати, пример тех самых национальных особенностей всеобщего процесса, которые являются второстепенными по отношению к этому процессу. Церковный раскол – нормальный исторический факт, и придавать русскому расколу какое-то особое, тем более мистическое значение попросту смешно.

«Крестьяне считали, что земля Божья, т. е. ничья в человеческом смысле» (VI-3). При чтении как «Истоков и смысла…», так и других работ Бердяева возникает вопрос: беседовал ли Бердяев в своей жизни хотя бы с одним крестьянином? Откуда он знал, чем мог подтвердить, что крестьяне считали именно так, а не иначе?

«Русское царство XIX века было противоречивым и нездоровым, в нем был гнет и несправедливость, но психологически и морально это не было буржуазное царство и оно противопоставляло себя буржуазным царствам Запада» (B-2). Неясно, на основании каких исследований Бердяев пришёл к такому выводу. Похоже, что подобным образом он интерпретировал тот простой факт, что Россия отстала от Запада с развитием капитализма.

«Русский народ никогда не был буржуазным, он не имел буржуазных предрассудков и не поклонялся буржуазным добродетелям и нормам» (VI-4). На ту же тему, что и предыдущее высказывание. Но так можно говорить только, если рассматривать русский народ как однородную массу, прежде всего крестьянскую, не видя в нём различных и очень сильно отличающихся классов и социальных слоёв. Даже крестьянство между реформой 1861 года и революцией 1917 года очень сильно расслоилось, в нём выделились буржуазные элементы – кулаки. А с развитием капитализма и выделением класса буржуазии в народе неизбежно возникают буржуазные предрассудки, часть людей (всё увеличивающаяся) начинает столь же неизбежно поклоняться буржуазным добродетелям и нормам. Это опять-таки всеобщий процесс, присущий не только России.

«Русский народ с одинаковым основанием можно характеризовать, как народ государственно-деспотический и анархически-свободолюбивый, как народ склонный к национализму и национальному самомнению, и народ универсального духа, более всех способный к всечеловечности, жестокий и необычайно человечный, склонный причинять страдания и до болезненности сострадательный» (B-2). А разве про другие народы нельзя сказать того же самого, разве у них не проявлялись в различных обстоятельствах те же противоречивые качества?

«Русский гуманизм был христианским, он был основан на человеколюбии, милосердии, жалости, даже у тех, которые в сознании отступали от христианства» (B-2). А разве на Западе гуманизм был не христианский, разве он был основан не на человеколюбии, милосердии и жалости?

«Если русским свойственна была мысль о священном помазании власти, то им же свойственна была мысль, что всякая власть есть зло и грех» (III-2). Неужели всем русским разом?

«Русский народ — народ государственный, он покорно согласен быть материалом для создания великого мирового государства, и он же склонен к бунту, к вольнице, к анархии» (III-2). В истории целого ряда государств (Испания, Великобритания, Франция и т.д.) можно найти примеры, когда их народ служил покорным материалом для создания мировой державы и когда тот же народ проявлял склонность к бунту, вольнице, анархии.

«Тут Ленин принужден повторить то, что говорил Ткачев, а отнюдь не то, что говорил Энгельс» (V-2). В подобных случаях принято указывать, что конкретно говорили Ткачёв, Энгельс, Ленин. Разумеется, никаких подобных указаний и цитат у Бердяева нет, как нет их и во многих других случаях.

«Университетское образование в России было гораздо менее привилегией богатых классов, чем на Западе» (III-1). Где конкретные факты, подтверждающие это заявление? И много ли представителей бедных классов поступало в университеты в царской России?

Подобного рода заявлений, ни на чём не основанных, не подтверждённых никакими фактами в книге Бердяева много, выше была приведена лишь незначительная их часть. С подобными утверждениями мы часто будем сталкиваться и дальше. Но у Бердяева есть и утверждения, прямо противоречащие фактам (здесь будем говорить только о фактах исторических).

«Крестьяне были освобождены с землей… Но крестьяне, несмотря на то, что владели большой частью земли, остались неустроенными и недовольными» (III-1). Это утверждение повторяется и в дальнейшем: «Большая часть земли принадлежала крестьянам» (VI-3). А вот, что говорят факты.

При «освобождении» крестьян в 1861 году у них было отрезано около 4 млн. десятин земли, это 16% дореформенного крестьянского землепользования («СССР. Энциклопедический справочник», М., 1979, стр. 109). К началу ХХ века только дворянам принадлежало 61,9% всех частновладельческих земель в стране. В 1905 году в России 30 тысяч наиболее крупных помещиков владели 70 млн. десятин земли, а 10,5 млн. крестьянских дворов принадлежало 75 млн. десятин (Энциклопедия «Великая Октябрьская социалистическая революция», М., 1987, стр. 10).

«В России не коммунистическая революция оказалась утопией, а либеральная, буржуазная революция оказалась утопией» (III-3). Буржуазная революция в России, как известно, произошла. Она оказалась недолговечной, но всё-таки не утопией.

В какие-то моменты Бердяев начинает противоречить не только фактам, но и сам себе. Например, он достаточно убедительно показывает принципиальную разницу между анархизмом и коммунизмом, между Бакуниным и Марксом, после чего сразу же называет Бакунина коммунистом: «Бакунин был коммунистом, но коммунизм его был антигосударственный, анархический» (III-2).

Другой пример. Бердяев демонстрирует чёткое понимание происходящего в СССР: «Для индустриализации России под коммунистическим режимом нужна новая мотивация труда, новая психическая структура, нужно, чтобы появился новый коллективный человек. Для создания этой новой психической структуры и нового человека русский коммунизм сделал огромное усилие… Появилось новое поколение молодежи, которое оказалось способным с энтузиазмом отдаться осуществлению пятилетнего плана, которое понимает задачу экономического развития не как личный интерес, а как социальное служение» (VI-4). В дальнейшем он пишет и о том, что «о новом человеке, о новой душевной структуре… любят говорить и иностранцы, посещающие советскую Россию» (VII-3). А потом следует заявление, опровергающее всё, сказанное выше: «Но новый человек не может быть приготовлен механическим путем, он не может быть автоматическим результатом известной организации общества. Новая душевная структура предполагает духовное перевоспитание человека. На проблему перевоспитания коммунизм принужден обратить большое внимание, но у него нет для этого духовных сил» (VII-3).

Напрашивается вопрос: коммунизм создал (уже создал!) нового человека, новую душевную структуру или у него нет для этого сил? Здесь мы встречаемся с одной из главных особенностей всей философии, всего мировоззрения Бердяева. Он ставит отвлечённые принципы выше реальной жизни. Если некий факт противоречит бердяевским принципам, бердяевской философии, бердяевским взглядам, этот факт должен быть отвергнут. Социализм в 30-е годы именно воспитал нового человека. Бердяев сам признаёт это. Но этот факт противоречит его убеждениям и поэтому, в конце концов, отвергается. С подобными вещами мы ещё не раз встретимся в дальнейшем.

Умный человек всегда остаётся умным человеком. И в исторических рассуждениях Бердяева много правильного и интересного. Но это правильное и интересное встречается только тогда, когда Бердяев строго следует историческим фактам. Стоит ему хоть немного от этих фактов отойти, как в самые верные его рассуждения немедленно «пролезает» очередное ошибочное или голословное заявление.

Бердяев даёт блестящую характеристику русского дворянства и вообще целого исторического периода после петровских реформ. Эта характеристика не цитируется исключительно из-за своей величины. Но завершает эту характеристику Бердяев следующим сомнительным утверждением: «Средний русский дворянин сначала служил в гвардии, скоро выходил в отставку и поселялся в деревне, где ничего не делал и проявлял себя всякими самодурными выходками и мелочным деспотизмом. Это было величайшей неудачей петровской эпохи» (I-1). Но разве до Петра русские бояре и дворяне не «проявляли себя всякими самодурными выходками и мелочным деспотизмом»? И разве при феодализме в Западной Европе – а также и на Востоке – не было того же самого?

Бердяев весьма интересно и по-своему точно характеризует период распутинщины. «Царь не имел никакого общения с народом, он был отделен от народа стеной всесильной бюрократии. Между тем, как он мистически чувствовал себя народным царем. И вот он впервые встретился с народом в лице Распутина. Это первый человек из народа, который получил непосредственный доступ ко двору. Царь, и особенно царица, поверили в Распутина, как в народ. Он стал символом народа, религиозной жизни народа. Царь искал религиозной опоры в трагических событиях своего царствования, он хотел поддержки церкви. Он не находил поддержки в высшей иерархии, потому что она рабски зависела от него самого. Распутин же представлялся ему народным православием, которое не зависит прямо от царя и может быть поддержкой для него. И цепляясь за Распутина, как за народное православие, царь и царица, имевшая огромное влияние, поставили церковь в зависимость от хлыста Распутина, который назначал епископов. Это было страшное унижение церкви и это совершенно компрометировало монархию. Распутин, мужик нравственно разложившийся от близости ко двору, окончательно восстановил против монархии даже консервативные дворянские круги русского общества» (VI-2). Каждый может сам решить, с чем здесь соглашаться, а с чем нет. Серьёзное возражение вызывают только телепатические способности Бердяева: ни он, ни автор этих строк, ни любой другой человек не могут знать, во что верил, что чувствовал, о чём думал Николай II или кто-либо ещё.

Очень интересен и во многом правилен, хотя и не бесспорен, анализ Бердяевым революционных событий в России в 1917 году.

«Народные массы были дисциплинированы и организованы в стихии русской революции через коммунистическую идею, через коммунистическую символику. В этом бесспорная заслуга коммунизма перед русским государством. России грозила полная анархия, анархический распад, он был остановлен коммунистической диктатурой, которая нашла лозунги, которым народ согласился подчиниться» (VI-2).

«Нет ничего ужаснее разлагающейся войны, разлагающейся армии и притом колоссальной, многомиллионной армии. Разложение войны и армии создает хаос и анархию. Россия поставлена была перед таким хаосом и анархией. Старая власть потеряла всякий нравственный авторитет. В нее не верили, и во время войны авторитет ее еще более пал. В патриотизм правительства не верили и подозревали его в тайном сочувствии немцам и желании сепаратного мира. Новое либерально-демократическое правительство, которое пришло на смену после февральского переворота, провозгласило отвлеченные гуманные принципы, отвлеченные начала права, в которых не было никакой организующей силы, не было энергии заражающей массы. Временное правительство возложило свои надежды на учредительное собрание, идее которого было доктринерски предано, оно в атмосфере разложения, хаоса и анархии хотело из благородного чувства продолжать войну до победного конца, в то время как солдаты готовы были бежать с фронта и превратить войну национальную в войну социальную» (VI-3). На отрывке от начала абзаца до сих пор я готов подписаться почти под каждым словом, за исключением, разве что, благородных чувств Временного правительства. Дальше, впрочем, идут более сомнительные рассуждения: «Положение временного правительства было настолько тяжелым и безысходным, что вряд ли можно его строго судить и обвинять. Керенский был лишь человеком революции ее первой стадии» (VI-3). Простите, но большевикам пришлось ещё тяжелее, однако они выдержали; кстати, это не мешает Бердяеву и иже с ним их судить.

«Только диктатура могла остановить процесс окончательного разложения и торжества хаоса и анархии… В этот момент большевизм, давно подготовленный Лениным, оказался единственной силой, которая с одной стороны могла докончить разложение старого и с другой стороны организовать новое. Только большевизм оказался способным овладеть положением, только он соответствовал массовым инстинктам  и реальным соотношениям» (VI-3). Достаточно вместо «массовых инстинктов» подставить «реальные интересы трудящихся масс» – и мы получим очень точную характеристику тогдашней ситуации в России.

Точное понимание ситуации присутствует и в оценке Бердяевым положения в мире на момент написания «Истоков и смысла…»: «Мир переживает опасность дегуманизации человеческой жизни, дегуманизации самого человека. Самое существование человека находится под опасностью со стороны всех процессов происходящих в мире» (VII-3). Эти две фразы нуждаются в единственном уточнении: не просто мир, а капиталистический мир.

Тем удивительнее, что эти, в целом здравые и весьма интересные рассуждения соседствуют в книге Бердяева с такими утверждениями, которые невозможно характеризовать иными словами, как абсурд или даже бред. Иной раз с трудом можно поверить, что это писал один и тот же человек.

«И всегда главным остается исповедание какой-либо ортодоксальной веры, всегда этим определяется принадлежность к русскому народу» (B-1). Между прочим, мусульманская вера тоже весьма ортодоксальна, но вряд ли её исповеданием определяется принадлежность к русскому народу. Принадлежность к какому-либо народу, в том числе русскому, определяется всё-таки языком. Как определил Даль, «кто на каком языке думает, тот к такому народу и принадлежит»[6].

«Наивный аграрный социализм всегда был присущ русским крестьянам» (B-2). Свят-свят, чур меня!

«Народ в прошлом чувствовал неправду социального строя, основанного на угнетении и эксплуатации трудящихся, но он кротко и смиренно нес свою страдальческую долю» (VI-1). Не настолько уж кротко и смиренно, если вспомнить Болотникова, Разина, Пугачёва и сотни, если не тысячи, бунтов и восстаний меньшего размера.

«XIX век в России не был целостным, был раздвоенным, он был веком свободных исканий и революции» (VI-4). Люди! Кто-нибудь! Хоть один пример революции в России в XIX веке!!!

«В первые годы революции рассказывали легенду, сложившуюся в народной среде о большевизме и коммунизме (интересно, не от фильма ли «Чапаев» пошла эта легенда?)… Это очень характерная легенда, свидетельствующая о женственной природе русского народа, всегда подвергающейся изнасилованию чуждым ей мужественным началом» (VI-2). Чур, чур меня!

«В советской России сейчас говорят о социалистическом отечестве и его хотят защищать, во имя его готовы жертвовать жизнью. Но социалистическое отечество есть все та же Россия и в России может быть впервые возникает народный патриотизм» (VI-4). Очередное удивительное соседство правильной, точной оценки и откровенного абсурда. Со словами о готовности жертвовать жизнью во имя социалистического отечества нельзя не согласиться. Но позвольте, разве в России не возникал массовый народный патриотизм, например, в 1380, в 1612 или в 1812 году?

«В России вырастает не только коммунистический, но и советской патриотизм, который есть просто русский патриотизм» (VI-4). Возможно, Бердяев и понимал, в чём заключается разница между коммунистическим и советским патриотизмом, но он явно забыл поделиться этим своим пониманием с читателями. Утверждаемая же им тождественность советского и русского патриотизмов есть явная чушь, учитывая многонациональность СССР и соответственно многонациональность, точнее интернациональность советского патриотизма.

Ничего не поделаешь, в дальнейшем нам опять-таки придётся встречаться как с очень интересными, так и с откровенно бредовыми и безграмотными заявлениями Бердяева.

В соответствии с названием книги Бердяев уделил много внимания истории развития марксизма в России и истории современного ему СССР. Здесь мы встречаемся с ещё одной особенностью философии Бердяева: он постоянно ставил субъективный фактор выше объективного. Применительно к истории это означало изучение мыслей, чувств, воли (особенно воли, это для Бердяева очень важный фактор, и это мы снова увидим в дальнейшем) отдельных личностей вместо анализа объективных исторических закономерностей. При этом анализ субъективного фактора совмещался у Бердяева с уже упомянутым убеждением об абсолютном своеобразии исторического пути русского народа.

«Первоначально марксизм на русской почве был крайней формой русского западничества» (V-1).

«Марксисты думали, что они наконец нашли реальную социальную базу для революционной освободительной борьбы. Единственная реальная социальная сила, на которую можно опереться, это образующийся пролетариат. Нужно развивать классовое революционное сознание этого пролетариата. Нужно идти не к крестьянству, которое отвергло революционную интеллигенцию, а к рабочим, на фабрику. Марксисты сознавали себя реалистами, потому что развитие капитализма в это время в России действительно происходило. Первые марксисты хотели опереться не столько на революционную интеллигенцию, на роль личности в истории, сколько на объективный социально-экономический процесс» (V-1).

«Первые русские марксисты очень любили говорить о развитии материальных производительных сил, как главной надежде и опоры» (V-1).

Бердяев явно считал исторический процесс, в частности революцию, результатом желания, стремления, воли отдельных личностей, а не результатом действия законов истории. Отсюда постоянные рассуждения не о марксизме, как таковом, а о мыслях, желаниях, стремлениях, воле отдельных марксистов, в том числе (и даже в первую очередь) В.И.Ленина. Недаром по отношению к первым русским марксистам (и не только в приведённых выше высказываниях) постоянно применяются слова «думали», «хотели», «сознавали» и т.п. История в трактовке Бердяева пошла именно по такому пути, потому что так пожелали марксисты, чья революционная воля в завязавшейся борьбе оказалась сильнее.

Между тем, марксизм был воспринят в России не из чьего-то желания идти непременно по западному пути, а как учение, дававшее ответ на важнейшие социальные вопросы. Другие теории на эти вопросы либо не давали ответов вообще, либо давали ответы, к тому времени опровергнутые практикой. Между тем, пролетариат является самым революционным классом и гегемоном социалистической революции не потому, что так думали марксисты, а потому, что таковы объективные законы истории. Между тем, развитие материальных производительных сил – это не какая-то «главная надежда и опора» (по чьему-то убеждению), а объективный исторический процесс и одно из условий формирования рабочего класса. И так далее, и тому подобное. В конце концов, сам марксизм – не выдумка Маркса, Энгельса, Ленина и других, а результат отображения в сознании людей объективных общественно-экономических законов. Собственно, это можно сказать о любой идеологии, только вот упомянутое отображение имеет для разных идеологий разную степень достоверности, определяемую исторической практикой.

Увлечение Бердяева субъективным фактором приводит к тому, что он даже «революционно-классовую сторону» марксизма именует субъективной, противопоставляя её некой «объективно-научной, детерминистической стороне». «Этот тип марксистов [меньшевики] всегда дорожил объективно-научной, детерминистической стороной марксизма, но сохранял и субъективную, революционно-классовую сторону марксизма» (V-2). Но существование классов, классовая борьба, революция как результат развития антагонистических классовых противоречий – это опять-таки не чья-то субъективная выдумка, а результат действия объективных исторических законов.

В историческом анализе можно увидеть и такую особенность мировоззрения Бердяева, как протест против всякой тотальности, тоталитарности. Правда, он так до конца и не определил, что же это такое, но не вызывает сомнения, что в его понимании тоталитарность – это «плохо», если, конечно, это не христианская тоталитарность. И большевиков, Ленина он упрекает именно за тоталитарность, ортодоксальность, отождествляя эти качества с целостностью. Но когда идеология теряет целостность, она неизбежно слабеет. От понимания этого шла непримиримость Ленина и большевиков в идеологической борьбе, которая так не нравилась Бердяеву и о которой пойдёт речь в специальном разделе. А нравились Бердяеву такие «разновидности» марксизма, как меньшевизм, «критический» или «буржуазный» марксизм, которые, правда, и марксизмом-то не были, а были отходом от его основных положений и переходом на буржуазную позицию. Но зато они «признавали раздельные, автономные сферы» и «не утверждали тотальность». В этих разновидностях «можно, например, было быть марксистом в сфере социальной и не быть материалистом, быть даже идеалистом» (V-2) (а ещё можно быть христианином и при этом допускать многобожие). Но, при всей своей привлекательности для Бердяева и его единомышленников, эти идеологии, как и люди, их отстаивавшие, оказались – вот беда! – политически недееспособными и исторически несостоятельными. А победил большевизм, который сам Бердяев охарактеризовал следующим образом: «Этот ортодоксальный, тоталитарный марксизм… показал, как велика власть идеи над человеческой жизнью, если она тотальна и соответствует инстинктам масс» (V-2).

Если в этой фразе, как и ранее, заменить слово «инстинкты» словом «интересы», получится в целом точная мысль. Правда, ещё точнее и образнее эту мысль сформулировал Ленин: идеи становятся силой, когда они овладевают массами.

Что касается современного Бердяеву СССР, то он рассматривает ситуацию большей частью через призму государственной власти, через призму государства, построенного большевиками. И этот взгляд нередко оказывается искажённым, не учитывает целый ряд важнейших особенностей социалистического государства и социалистического общества.

Для начала Бердяев объявляет создание сильного государства едва ли не главной целью Ленина и большевиков, при этом большевизм рассматривается как очередное выражение особого русского исторического пути.

«Ленин соединял в себе две традиции — традицию русской революционной интеллигенции в ее наиболее максималистических течениях и традицию русской исторической власти в ее наиболее деспотических проявлениях… Соединив в себе две традиции, которые находились в XIX веке в смертельной вражде и борьбе, Ленин мог начертать план организации коммунистического государства и осуществить его… Большевизм есть третье явление русской великодержавности, русского империализма, — первым явлением было московское царство, вторым явлением петровская империя. Большевизм — за сильное, централизованное государство. Произошло соединение воли к социальной правде с волей к государственному могуществу, и вторая воля оказалась сильнее» (VI-1).

«Проблема власти была основной у Ленина и у всех следовавших за ними. Это отличало большевиков от всех других революционеров» (VI-1).

Дело, разумеется, не в русских традициях и не в их соединении Лениным и большевиками. О необходимости для пролетариата сломать старую государственную машину и построить новую писали ещё Маркс и Энгельс[7]. Построение государства диктатуры пролетариата, а затем социалистического государства – не самоцель, а необходимый шаг на пути строительства коммунистического общества. В 20-30-е годы ХХ века конкретные исторические обстоятельства сложились так, что единственное государство диктатуры пролетариата существовало в мощном и враждебном капиталистическом окружении. В этой ситуации быстрейшее создание сильного государства было единственным способом избежать гибели. Большевизм был не за русское или какое-то ещё национальное государство, а за сильное социалистическое государство. Этого Бердяев явно не понимал.

Социалистическое государство, основанное на совершенно новых принципах, Бердяев оценивал со старых буржуазно-демократических позиций. Отсюда неизбежно следовало непонимание и искажение Бердяевым особенностей этого нового государства.

«Сейчас коммунисты представляют государство, заняты строительством, а не разрушением и потому очень меняются, перестают быть революционерами по своему типу» (III-1).

Если считать революцию лишь разрушением старого, то это так. Но социалистическая революция – это не только уничтожение капитализма, не только взятие власти, но и строительство социализма. Поэтому коммунисты, занявшись строительством, не перестали быть революционерами.

«Высшей ценностью признаются не интересы рабочих, не ценность человека и человеческого труда, а сила государства, его экономическая мощь» (VI-4).

Как раз интересы рабочих и вообще трудящихся были высшей ценностью, на осуществление которой направлялись сила и экономическая мощь государства. При этом интересы отдельных людей интегрировались в общие интересы трудящихся и удовлетворялись через удовлетворение этих интегрированных интересов. Подробнее об этом будет говориться в разделе, посвящённом личности и её отношениям с обществом.

«Советская власть есть не только власть коммунистической партии, претендующей осуществить социальную правду, она есть также государство и имеет объективную природу всякого государства, она заинтересована в защите государства и в его экономическом развитии, без которого власть может пасть» (VI-4).

Советская власть есть не власть коммунистической партии, а одна из форм государства диктатуры пролетариата. Другими формами диктатуры пролетариата, как следует из исторической практики, были Парижская Коммуна и страны народной демократии в Восточной Европе после 2-й Мировой войны. Но та же историческая практика – а именно период двоевластия в 1917 году и период 1991-93 годов – убеждает: быть властью в интересах трудящихся Советская власть может только на идеологической базе марксизма-ленинизма, только при ведущем, лидирующем положении марксистско-ленинской партии.

«Русский преображенный марксизм провозглашает господство политики над экономикой, силу власти изменять как угодно хозяйственную жизнь страны» (VI-3).

И это неправда. Коммунисты (по крайней мере, до Хрущёва) никогда не меняли хозяйственную жизнь «как угодно», а только на основе точных расчётов и планов, с учётом конкретной обстановки и объективных возможностей страны.

Бердяев, с одной стороны, не видел широкой и многоплановой деятельности советского социалистического государства во имя интересов трудящихся, с другой стороны, ориентировался на действительные факты насилия и нарушений социалистической законности. Всё это, вместе взятое, сформировало у Бердяева отрицательное и крайне одностороннее отношение к советскому строю. «Они [большевики] создали полицейское государство» (VI-1). «Советское государство стало таким же, как всякое деспотическое государство, оно действует теми же средствами, ложью и насилием» (VI-1). И так далее, и тому подобное. И, разумеется, любимая песня всех антикоммунистов: «коммунизм = фашизм».

«Сталинизм, т. е. коммунизм периода строительства, перерождается незаметно в своеобразный русский фашизм. Ему присущи все особенности фашизма: тоталитарное государство, государственный капитализм, национализм, вождизм и, как базис, — милитаризованная молодежь. Ленин не был еще диктатором в современном смысле слова. Сталин уже вождь-диктатор в современном, фашистском смысле» (VI-4).

Прежде всего, здесь имеется явное несоответствие фактам. Ни государственный капитализм, ни тем более национализм как государственная политика довоенному СССР не были присущи. Что же до милитаризованной молодёжи… Наверное, есть некоторая разница между такой «милитаризацией», как готовность к защите социалистического отечества, готовность пожертвовать за него жизнью, о чём писал и сам Бердяев, и гитлеровской, нацистской милитаризацией молодёжи, основанной на идее расового превосходства, на стремлении к захвату «жизненного пространства», на открытой пропаганде агрессивной войны и столь же открытой подготовке к такой войне. Конечно, к 1937 году, то есть к моменту написания «Истоков и смысла…», национал-социализм ещё не успел проявить себя во всей красе, но указанная разница была видна уже и тогда. Чтобы не заметить её, нужны были либо крайнее непонимание, либо крайняя недобросовестность.

Бердяев, как, впрочем, и все современные демократы, был способен судить лишь по внешним признакам (да ещё и тщательно, односторонне подобранным), по сходству в некоторых внешних чертах. Он не замечал решающей разницы в содержании: в чьих классовых интересах действует государство, какая форма собственности является его основой? Он не видел глубинного различия между коммунизмом и фашизмом, того различия, которое и составляет суть дела. Он не понимал, что нацизм и фашизм сохраняют частную собственность и основанную на ней эксплуатацию человека человеком, то есть сохраняют капитализм со всеми его неотъемлемыми мерзостями. Фашистское или нацистское государство действует в интересах крупных капиталистов. А в СССР и частная собственность и эксплуатация были уничтожены, государство действовало в интересах трудящихся, даже с учётом всех отклонений и загибов. Бердяев не видел, что при всех отрицательных моментах сталинской эпохи (которые сам Бердяев не считал органически присущими коммунизму – и об этом речь ещё пойдёт) Советская власть дала трудящимся такие права и свободы, которые были немыслимы в самом демократическом буржуазном государстве. Право на труд, право на отдых, право на бесплатное образование, на бесплатную медицину, право на социальное обеспечение в старости или в случае потери здоровья, право на пользование достижениями культуры, прибавленное к ним в брежневские времена право на жилище – это ведь не пропагандистская выдумка, это всё было реально осуществлено. И в этом глубинном социально-экономическом различии, а вовсе не во внешнем сходстве – печальном сходстве – некоторых методов и состоит суть дела. А ведь помимо указанных выше социально-экономических свобод были ещё низкие цены на жильё и коммунальные услуги, предельно низкий уровень преступности, включая практическую ликвидацию профессиональной преступности, и многое другое. Бердяев много говорит об отрицательных сторонах советской жизни (нередко чрезмерно выпячивая и преувеличивая их), но не видит, не желает видеть многочисленных положительных сторон, всего того, что Советская власть дала людям.

Как этот комментарий, так и вообще многое из того, что сказано в этом разделе, можно будет не раз повторять в дальнейшем.

Кроп А.А., член РКРП и РОТ Фронта (Самара)

 


[1] Александр Мень. Николай Александрович Бердяев. http://www.vehi.net/men/berdyaev.html

[2] Игумен Вениамин (Новик). Мужество человека, публициста, философа(К 50-летию земной кончины Николая Бердяева). http://www.vehi.net/berdyaev/novik.html

[3] В.Шенталинский.Философский пароход. http://www.vehi.net/berdyaev/vshental.html

[4] О.Д.Волкогонова. Н.Бердяев. Интеллектуальная биография. http://www.philosophy.ru/library/volk/berd.html

[5] К.Зайцев. Несколько айсбергов вслед «философскому пароходу». (О Бердяеве и теософии) http://www.theosophy.ru/lib/bred.htm

[6] http://www.pravoslavie.ru/smi/1526.htm

[7] К.Маркс. Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта (Маркс К. и Энгельс Ф., Соч., 2 изд., т. 8, с. 206)