Дорога никуда. Часть 2

Продолжение анализа книги Н.А. Бердяева «Истоки и смысл русского коммунизма». Начало здесь.

О том, как Бердяев нашёл в марксизме-ленинизме то, чего там никогда не было

В рассуждениях Бердяева о марксизме вновь и вновь видна обычная его голословность, отсутствие – за редчайшим исключением – каких-либо фактов, цитат, ссылок на источники, подтверждающих его заявления. Но помимо этого буквально на каждом шагу встречается непонимание или прямое искажение марксизма-ленинизма, приписывание ему положений, которых в нём никогда не было. В первую очередь искажаются слова Маркса и Ленина, в первую очередь именно им приписывается то, чего они никогда не говорили и не писали. Читая рассуждения Бердяева о марксизме, часто задаёшься вопросом: перевирает или не понимает? Марксизм-ленинизм в его рассуждениях зачастую оказывается буквально вывернутым наизнанку.

Для начала обратимся к редчайшему для бердяевской книги случаю, когда он всё-таки приводит точную цитату и конкретную ссылку на «Тезисы о Фейербахе» Маркса. Надо заметить, что «Тезисы о Фейербахе» Бердяев прочитал как-то оригинально. Он увидел самую первую фразу, которую приводит в списке литературы в №22 (на немецком языке): «Главный недостаток всего предшествующего материализма — включая и фейербаховский — заключается в том, что предмет, действительность, чувственность берется только в форме объекта, или в форме созерцания, а не как человеческая чувственная деятельность, практика, не субъективно»[1]. Эту фразу Бердяев комментирует (там же, в списке литературы) следующим образом: «Это место совершенно противоположно материализму и приближает к экзистенциальной философии». Но он, похоже, не увидел, что Маркс критикует Фейербаха и всех предшествующих материалистов именно за отрыв понятий чувственности и чувственной деятельности от практики, от практической деятельности, причём этой критике посвящены все «Тезисы», а не только указанная фраза. Вся критика Фейербаха Марксом не только не противоположна материализму, но, наоборот, устраняет и разрешает противоречия домарксовского материализма. Короче говоря, Бердяев не увидел так много, что возникает вопрос: а прочитал ли он вообще «Тезисы о Фейербахе» дальше самой первой фразы?

Дальше – больше. Раз за разом Бердяев находит в марксизме, прежде всего у Маркса и Ленина, то, чего там никогда не было. Раз за разом Бердяев приписывает марксизму свои выдумки, а потом эти выдумки критикует, выдавая их за марксизм. Добавим также, что Бердяев нередко впадает в общий для многих грех: демонстрацию выдающихся телепатических способностей. «Маркс думал», «Ленин верил», «коммунисты считают» и т.д. – для столь успешного чтения мыслей, тем более, мыслей давно умерших людей, нужны действительно неординарные способности. Разумеется, никакими фактами или ссылками эти сеансы телепатии не подтверждаются. За примерами далеко ходить не надо.

«Переход к царству свободы есть победа над первородным грехом, который Маркс видел в эксплуатации человека человеком. Весь моральный пафос Маркса связан с этим раскрытием эксплуатации, как основы человеческого общества, эксплуатации труда. Маркс явно смешивал экономическую и этическую категории. Учение о прибавочной ценности, которое и обнаруживает эксплуатацию рабочих капиталистами, Маркс считал научным экономическим учением. Но в действительности это есть прежде всего этическое учение. Эксплуатация есть не экономический феномен, а прежде всего феномен нравственного порядка, нравственно дурное отношение человека к человеку» (V-1).

Понятное дело, Бердяев разбирается в марксизме лучше Маркса. Но Маркс никогда не рассматривал эксплуатацию в качестве первородного греха, он вообще был далёк от подобной мистики. Маркс никогда не раскрывал эксплуатацию, как основу человеческого общества (или же пусть нынешние последователи Бердяева точно укажут место из Маркса, где говорится именно об этом и именно так). Такой основой является господствующая форма собственности, и эта же форма определяет факт эксплуатации и её характер. Эксплуатация человека человеком не существовала в первобытном обществе, она есть закономерный результат исторического процесса, и таким же закономерным результатом этого процесса является исчезновение эксплуатации при социализме и даже при диктатуре пролетариата. И эта закономерность и объективность делают эксплуатацию именно экономическим феноменом и отделяют её от нравственных и этических категорий, которые по сути своей субъективны. В нравственном отношении эксплуатация, конечно, дурна и несправедлива, но только с точки зрения эксплуатируемых. С точки же зрения эксплуататоров она абсолютно справедлива и моральна.

«Марксизм верит, что фабрика и только фабрика создаст нового человека» (V-2).

Если под новым человеком иметь в виду пролетариат, то к моменту разработки Марксом и Энгельсом своего учения этот новый человек уже существовал: капитализм уже создал рабочий класс. Поэтому вера в то, что «фабрика создаст нового человека», здесь абсолютно не причём, это вопрос осознания уже существующего факта. Если же говорить о новом человеке, как о человеке нового, социалистического, строя, то его капиталистическая фабрика тем более не создаст, его создаст только этот новый строй, который сначала нужно установить. В любом случае Бердяев приписывает марксизму собственные выдумки.

«…Маркс, который считал крестьянство мелкобуржуазным, реакционным классом» (V-2). Где и когда Маркс утверждал подобное?

Ленину приписываются утверждения, что «демократические свободы лишь мешают осуществлению царства коммунизма», а «при социализме отомрет всякая демократия» (VI-1). По поводу первого из этих утверждений можно задать аналогичный вопрос: где у Ленина такое сказано? Что касается второго, то здесь Бердяев допустил явное искажение ленинских слов: Ленин относил «отмирание» демократии (в буржуазном понимании этого слова) к высшей фазе коммунистического общества, а не к низшей его фазе – социализму[2].

С этим соседствует заявление о том, что Ленин, якобы, утверждал, что коммунистическое общество осуществится в силу муштровки. «Как и почему прекратится то насилие и принуждение, то отсутствие всякой свободы, которые характеризуют переходной к коммунизму период, период пролетарской диктатуры? Ответ Ленина очень простой, слишком простой. Сначала нужно пройти через муштровку, через принуждение, через железную диктатуру сверху… Ленин не верил в человека, не признавал в нем никакого внутреннего начала, не верил в дух и свободу духа. Но он бесконечно верил в общественную муштровку человека, верил, что принудительная общественная организация может создать какого угодно нового человека, совершенного социального человека, не нуждающегося больше в насилии» (VI-1). Подобные заявления о муштровке, о соответствующих убеждениях и словах Ленина повторяются в разных вариантах неоднократно.

Где и когда Ленин говорил именно о муштровке? И где он говорил о полном отсутствии свободы при диктатуре пролетариата? Наоборот, Ленин всегда утверждал, что диктатура пролетариата предоставляет трудящимся во много раз больше свободы, чем буржуазная демократия[3].

«Марксизм… приобретает русский стиль, стиль восточный, почти приближающийся к славянофильству. Даже старая славянофильская мечта о перенесении столицы из Петербурга в Москву, в Кремль, осуществлена красным коммунизмом. И русский коммунизм вновь провозглашает старую идею славянофилов и Достоевского — «ех Оriеntе luх» (свет идёт с Востока). Из Москвы, из Кремля исходит свет, который должен просветить буржуазную тьму Запада» (VI-3).

Иначе, как бредом, подобные рассуждения назвать нельзя. Видимо, Бердяев был не в состоянии понять, что кто-то может мыслить не так, как он, на основе иных принципов. Никогда коммунисты не провозглашали всех этих идей. А такие их действия, как перенесение столицы, были продиктованы исключительно практической необходимостью. Стоит, кстати, вспомнить, что после 2-й Мировой войны социалистические революции «по Марксу и Ленину» произошли в странах Азии: Китае, Вьетнаме, Северной Корее, а ещё раньше – в 1924 году – в Монголии (и уж об этом Бердяев должен был знать). И как в этом случае быть со «светом, идущем с Востока»?

«Коммунисты любят подчеркивать, что они противники христианской, евангельской морали, морали любви, жалости, сострадания» (VII-2). Где, когда, кто конкретно из классиков марксизма-ленинизма говорил, что коммунисты противники любви, жалости, сострадания?

«Марксизм вообще думает, что добро осуществляется через зло, свет через тьму» (VI-3). Эта мысль повторяется неоднократно. «Марксизм считает зло путем к добру. Новое общество, новый человек рождается от нарастания зла и тьмы, душа нового человека образуется из отрицательных аффектов, из ненависти, мести, насильничества. Это — демониакальный элемент в марксизме, который считают диалектикой. Зло диалектически переходит в добро, тьма в свет» (VII-3). В марксизме подобных утверждений нет. Марксизм вообще не оперирует такими понятиями, вне зависимости от «выдающихся» телепатических способностей Бердяева.

«Ленин не теоретик марксизма, как Плеханов, а теоретик революции. Все, что он писал, было лишь разработкой теории и практики революции. Он никогда не разрабатывал программы, он интересовался лишь одной темой, которая менее всего интересовала русских революционеров, темой о захвате власти, о стяжании для этого силы» (VI-1). Поскольку теория социалистической революции есть неотъемлемая часть марксизма, то и теоретик революции есть теоретик марксизма. А программ Ленин, безусловно, не писал. Если, конечно, не считать двух партийных программ, программы построения социализма в СССР и ещё нескольких подобных «мелочей». Ну не любил Бердяев факты – что тут поделаешь?

«Он [Ленин] рекомендует читать французских атеистических философов XVIII века и этим обнаруживает, насколько атеизм марксизма-ленинизма зависит от буржуазного просветительства XVIII века» (VII-1). Не зависит, а берёт от него всё лучшее, правильное и полезное. Как сказал Ленин на III съезде комсомола: «Коммунистом стать можно лишь тогда, когда обогатишь свою память знанием всех тех богатств, которые выработало человечество»[4].

«В коммунизм вошли знакомые черты: жажда социальной справедливости и равенства, признание классов трудящихся высшим человеческим типом…» (VI-1). Тут Бердяев явно путает коммунизм с национал-социализмом: в коммунистическом учении нет никаких высших и низших человеческих типов.

Разумеется, перечисленными примерами дело не ограничивается. С подобными вещами мы сталкиваемся неоднократно и здесь и в других разделах.

Следует заметить, что все эти мои утверждения каждый последователь Бердяева и вообще любой несогласный со мной человек может очень легко опровергнуть. Для этого достаточно привести конкретную ссылку на Маркса, Энгельса или Ленина: в такой-то работе, в такой-то главе, на такой-то странице написано то-то и то-то. Ничего сложного!

Ярчайший пример бердяевского непонимания и искажения марксизма-ленинизма – постоянное противопоставление Ленина и большевиков Марксу и Энгельсу, а «русского коммунизма» – марксизму. Здесь у Бердяева выстраивается чёткая логическая цепочка: тезис об особенном историческом пути России – утверждения об особой миссии русского народа – заявления об особом характере некоего русского коммунизма – утверждение, что Ленин и большевики совершили социалистическую революцию под знаменем марксизма, но «не по Марксу». Последнее утверждение повторяется в различном оформлении многое множество раз, буквально вдалбливается в голову читателю.

Бердяев вообще много говорит об особом характере различных «коммунизмов», «марксизмов» и т.п. Естественно, что заявления об особом «русском коммунизме» встречаются у Бердяева особенно часто (и даже в названии книги). Но не существует какого-то специфического русского коммунизма, как не существует коммунизма американского, немецкого, французского или ямало-ненецкого, восточного или западного. Существует коммунизм, как мировое и интернациональное явление, приобретающее в России (как и в любой другой стране) какие-то национальные особенности. При этом всеобщее, интернациональное, присущее всем странам остаётся главным, а национальные особенности – второстепенным.

Краеугольным камнем противопоставления Ленина и большевиков Марксу являются многократно повторяемые заявления о том, что социалистическая революция в России произошла без развития капитализма, что Россия миновала этап капиталистического развития, миновала буржуазную революцию и сразу «перескочила» в социализм. И произошло это вопреки Марксу и марксизму. Бердяев повторяет это раз за разом на все лады.

«…он [Чернышевский] ставит традиционный для русской мысли XIX века вопрос о том, может ли Россия избежать капиталистического периода развития, и решает его в том смысле, что Россия может сократить до нуля срок капиталистического периода и прямо перейти от низших форм хозяйства к хозяйству социалистическому. Коммунисты, несмотря на свой марксизм, именно это и пытаются сделать» (II-2).

«В России началось развитие капиталистической индустрии, хотя и в слабой степени, возрастала буржуазия. Деревенские кулаки превратились в буржуазию. Вопрос о том, может ли Россия миновать капиталистическую стадию, стал более острым» (III-1). Здесь у Бердяева явные нелады с логикой: если уже началось развитие капиталистической индустрии, то этот вопрос вроде бы отпал сам собой.

«Борьба за тот тезис, что в России развивается капиталистическая индустрия и следовательно возрастает количество рабочих, представлялась революционной борьбой. Социалисты-народники в глазах марксистов превратились почти в реакционеров» (V-2).

«Именно марксист Ленин будет утверждать, что социализм может быть осуществлен в России помимо развития капитализма и до образования многочисленного рабочего класса» (V-2). Вновь откровенное перевирание Ленина: где и когда он утверждал, что социализм может быть осуществлен в России помимо развития капитализма?

«Наиболее революционно настроенные русские марксисты должны были иначе истолковать марксизм и построить другие теории русской революции, выработать иную тактику… На почве эволюционного, детерминистического истолкования марксизма нельзя было оправдать пролетарской, социалистической революции в стране индустриально отсталой, крестьянской, со слабо развитым рабочим классом. При таком понимании марксизма приходилось рассчитывать сначала на буржуазную революцию, на развитие капитализма и потом уже совершать социалистическую революцию» (V-2).

«Ортодоксальному, тоталитарному марксизму удалось совершить революцию, в которой Россия перескочила через стадию капиталистического развития, которое представлялось столь неизбежной первым русским марксистам» (V-2).

«Они [меньшевики] усложняли дело разговорами о том, что в России сначала нужна буржуазная революция, что социализм осуществим лишь после периода капиталистического развития, что нужно ждать развития сознания рабочего класса, что крестьянство класс реакционный и пр» (VI-1). Меньшевики не «усложняли дело», а совершали явную ошибку либо намеренно уводили рабочий класс от борьбы, что и было доказано реальным развитием событий.

Судя по всему, Бердяев переводит вопрос о возникновении и развитии капитализма в России из плоскости объективной в плоскость субъективную. Капитализм он воспринимает не как закономерную стадию в развитии всего человечества и России в частности, а как результат чьей-то воли, чьего-то желания или нежелания. Так же, кстати, он воспринимает и революцию. Это вполне согласуется с его представлениями об абсолютной свободе личности, которая не должна быть скована никакими законами. Кто-то считал капитализм в России нужным, необходимым, а большевики во главе с Лениным считали-де его ненужным. Революционная воля (это очень важный для Бердяева элемент) большевиков оказалась сильнее, и поэтому капитализма в России не было, а сразу возникла социалистическая революция, разумеется, «не по Марксу». Факты, правда, свидетельствуют о другом, но подобные мелочи Бердяева волновали мало или не волновали совсем.

Стремление рассматривать возникновение и развитие капитализма в России исключительно с субъективной точки зрения вынудило Бердяева придумать некий моральный конфликт, присущий социалистам и марксистам. «…Русский марксизм, возникший в стране еще не индустриализированной, без развитого пролетариата, должен был раздираться моральным противоречием, которое давило на совесть многих русских социалистов (ясное дело, Бердяев рядом с каждым со свечкой стоял). Как можно желать развития капитализма, приветствовать это развитие и вместе с тем считать капитализм злом и несправедливостью, с которой каждый социалист призван вести борьбу? Этот сложный диалектический вопрос создает моральный конфликт» (V-2). То, что этот конфликт целиком выдуман Бердяевым, видно хотя бы из того, что капитализм как общественный строй всё-таки прогрессивнее предшествующего ему феодализма. А это ещё не самое важное возражение.

Из того, что Ленин и большевики якобы «осуществили» социализм в России «помимо развития капитализма», то есть «не по Марксу», Бердяев делает по-своему логичный вывод, что-де и социалистическая революция также произошла в России не «по Марксу», а по совершенно особому русскому пути.

«Маркс и Энгельс не понимали своеобразия русского пути и были «меньшевиками», сколько бы ни старались это затушевать «большевики»» (III-3).

«Он [Ленин] совершал революцию во имя Маркса, но не по Марксу. Коммунистическая революция в России совершалась во имя тоталитарного марксизма, марксизма, как религии пролетариата, но в противоположность всему, что Маркс говорил о развитии человеческих обществ» (V-2).

«Ленин настаивал на оригинальном, национально-своеобразном характере русской революции. Он всегда говорил, что русская революция будет не такой, какой представляли ее себе доктринеры марксизма. Этим он всегда вносил корректив к марксизму» (VI-1).

«Ленин… утверждает, что революция произойдет в России оригинально, не по западному, т. е. в сущности не по Марксу, не по доктринерскому пониманию Маркса. Но все должно произойти во имя Маркса» (VI-1).

Здесь у Бердяева, как говорится, полный комплект. Тут есть голословные утверждения. Что, где, когда Маркс говорил о развитии человеческих обществ? Где, в чём революция в России противоположна этому? В чём она «не по Марксу»? Тут и очередное объявление марксизма религией. Тут и откровенная ахинея: революция совершалась не во имя Маркса или марксизма, а во имя построения лучшего, справедливого (с точки зрения трудящихся) общества. Ни разу Бердяев не уточнил, в чём же заключается сущность понимания революции Марксом и в чём утверждения и действия Ленина отличаются от понимания Маркса. Подобные вещи встречаются столько раз, что начинаешь сомневаться, читал ли Бердяев Маркса и Ленина?

Бердяев не анализирует марксизм, а пытается приспособить его к своему мировоззрению. При этом он спорит именно с этим, приспособленным, искажённым марксизмом. Раз за разом он спорит не с Марксом или Лениным, а со своим пониманием Маркса и Ленина, с теми своими собственными выдумками, которые он приписывает Марксу и Ленину.

Капитализм является закономерным этапом в развитии человечества, он возникает и развивается независимо от чьего-то желания или нежелания. В России начала ХХ века капитализм уже возник, он объективно существовал и развивался. Точно так же к моменту революции объективно существовали господство буржуазии и капиталистическое хозяйство. Именно поэтому для большевиков были бессмысленными разговоры о «нужности» или «ненужности» капитализма. За тезисы, что в России развивается капитализм и возрастает количество рабочих, бороться не было никакой необходимости – это простая констатация факта. Кстати, именно ускоренное капиталистическое развитие страны и резкое увеличение числа рабочих дало мощный толчок для массового распространения марксизма в России.

Россия не проскакивала через стадию капиталистического развития, эта стадия в истории России объективно была, хотел того Бердяев или нет. Ленин в работе «Развитие капитализма в России» и в ряде других подробно исследовал процесс капитализации страны. Отменить этот процесс было нельзя, он не зависел от желания или нежелания марксистов или кого-то ещё. Именно поэтому не было никакого морального конфликта, придуманного Бердяевым. Большевики не желали и не приветствовали развитие капитализма, они просто принимали этот факт как объективную реальность и исходили из него в своих действиях. Большевики никогда не стремились и просто не могли перейти к социализму, минуя капитализм.

Очередным примером полного непонимания марксизма Бердяевым является его попытка причислить Маркса и Энгельса к меньшевикам, «уличить» их в непонимании своеобразия русского пути. Маркс и Энгельс вообще не рассматривали своеобразия путей тех или иных стран к революции, они открыли общие законы истории, действующие во всех странах, в том числе и в России. Они в принципе не могли быть ни большевиками, точно приложившими эти законы к российской действительности, ни меньшевиками, догматически рассматривавшими эти законы.

Здесь неизбежно всплывает старый вопрос: жизнь для принципов или принципы для жизни? Бердяев сам постоянно стремится подогнать жизнь под некие принципы и рассматривает через эту призму взгляды всех без исключения русских марксистов, приписывая им всем такое же стремление. По отношению к меньшевикам это верно, по отношению к большевикам – глубочайшая ошибка. Большевики как раз стояли на позиции «принципы для жизни», хотя и не озвучивали свою позицию таким образом. Они не стремились искусственно ускорить социалистическую революцию, не занимались «иным истолкованием» марксизма, не строили «другие теории русской революции», хотя и разрабатывали свою тактику борьбы, приспособленную к условиям России. Большевики – и в этом оказалась их сила – творчески применили основные принципы марксизма к российской (а не русской!) действительности.

Большевики взяли на вооружение и использовали без изменений основополагающие принципы марксизма:

общественное бытие определяет общественное сознание;

основным источником исторического процесса развития в эксплуататорском обществе является классовая борьба;

экономической основой всякого эксплуататорского общества является частная собственность;

частная собственность при капитализме образуется за счёт присвоения прибавочной стоимости;

эксплуатацию человека человеком нельзя уничтожить и справедливое (с точки зрения трудящихся) общество нельзя построить без уничтожения частной собственности;

когда производственные отношения начинают мешать развитию производительных сил, конфликт разрешается социальной революцией;

социальная революция происходит при совмещении трёх условий: наличие революционной ситуации, наличие класса-гегемона и наличие у этого класса своей политической партии;

характер революции определяется классом-гегемоном; при буржуазной революции гегемоном является буржуазия, при социалистической революции – рабочий класс;

необходимость для пролетариата при социалистической революции сломать старую государственную машину и построить новую, свою;

учение о диктатуре пролетариата как необходимой форме государства при переходе от капитализма к социализму

и т.д. – невозможно, в конце концов, охватить весь марксизм одной фразой.

Эти принципы были приложены Лениным и большевиками к конкретным условиям России: более слабое развитие капитализма, чем в Западной Европе, крестьянское большинство населения и т.д. Эти же принципы были приложены и к новым условиям времени, к условиям исторической эпохи: капитализм во всех развитых странах, в том числе и в России, перерос в империализм. Ленин не вносил корректив к марксизму – Ленин развивал марксизм, применительно к конкретной ситуации в России и в мире. И революция в России произошла в полном соответствии с законами истории, открытыми Марксом и Энгельсом и действовавшими в конкретной стране. Особенности любой страны существуют и должны быть учтены (и они были учтены Лениным и большевиками), но являются второстепенными по отношению к общим законам. Только в таком отношении Ленин мог говорить об оригинальном характере русской революции.

Представители же прочих направлений в так называемом «русском марксизме» (всякого рода экономисты, легальные марксисты, меньшевики и прочие оппортунисты) либо рассматривали марксизм догматически, не учитывали изменившихся исторических условий либо пытались изменить основные принципы, что неизбежно вело к выхолащиванию революционного, пролетарского содержания марксизма, превращало его в очередную буржуазную теорию.

Ещё одна «точка противопоставления» марксизма и ленинизма – неоднократно повторяемые утверждения, что учение Маркса, дескать, носило не революционный, а эволюционный характер, ленинизм же («по-русски трансформированный марксизм») выдвинул на первый план революционную борьбу.

«В соответствии с условиями, в которых возник русский марксизм, марксисты сначала особенно подчеркивали детерминистские и эволюционные элементы в учении Маркса» (V-1).

«Маркс, поскольку он стоял на эволюционной точке зрения и признавал существование разных этапов в истории, в отношении которых оценка меняется, высоко оценивал миссию буржуазии в прошлом и роль капитализма в развитии материальной мощи человечества» (V-2).

«Этот «ортодоксальный» марксизм, который в действительности был по-русски трансформированным марксизмом, воспринял прежде всего не детерминистическую, эволюционную, научную сторону марксизма, а его мессианскую, мифотворческую религиозную сторону, допускающую экзальтацию революционной воли, выдвигающую на первый план революционную борьбу пролетариата, руководимую организованным меньшинством, вдохновленным сознательной пролетарской идеей» (V-2).

Вот так-с! Маркс доказал, что социалистическая революция – закономерный итог развития капитализма и единственный путь для трудящихся к справедливому, счастливому обществу. Маркс разработал теорию социалистической революции. Маркс называл революции локомотивом истории. Маркс всей своей жизнью готовил социалистическую революцию. Но Бердяев объявил, что Маркс стоял на эволюционной точке зрения, «а Брут весьма достойный человек». Разумеется, никакой «мессианской, мифотворческой, религиозной стороны» в марксизме нет – эти выдумки Бердяева рассматриваются в отдельном разделе, посвящённом религии. Разговоры о какой-то особой научной стороне марксизма несостоятельны: в марксизме вообще нет «ненаучных» сторон – он весь, целиком, «насквозь» представляет собой научное мировоззрение. И мировоззрение это также «насквозь» является революционным.

Бердяев, как и везде, воспринимает исключительно субъективные факторы революции, противопоставляя их факторам объективным. При этом субъективную сторону (субъективные факторы) он делает главной, а из объективной стороны (объективного фактора) выбрасывает всякую революционность. Это вытекает из всего его мировоззрения. Для него главное – деятельность, воля, свобода человека (личности). Подчинённость этой деятельности объективным историческим законам Бердяеву непонятна и вызывает у него протест. Субъективные факторы революции – наличие класса-гегемона (пролетариата) и наличие у этого класса политической партии (по-бердяевски – «организованного меньшинства, вдохновленного сознательной пролетарской идеей»). В соответствии с этим Бердяев выдвигает на первый план «революционную борьбу пролетариата, руководимую организованным меньшинством, вдохновленным сознательной пролетарской идеей», да ещё приписывает эту выдумку «по-русски трансформированному марксизму». А поскольку без религиозной мистики он не может, то называет это «мессианской, религиозной стороной марксизма».

Раз за разом Бердяев хочет видеть в революции результат желания и личной воли Ленина и большевиков, а не результат объективного исторического процесса. Но в том-то всё и дело, что революция не может совершиться при наличии только субъективных факторов – другими словами, по желанию революционеров, в соответствии с их революционной волей. Сначала должен возникнуть главный, объективный фактор – революционная ситуация. И только когда эти факторы совпадают в пространстве и времени, происходит революция. Маркс и Энгельс доказали это теоретически, Ленин и большевики – воплотили практически. Именно поэтому в марксизме-ленинизме нет эволюционной и революционной сторон, он весь целиком является научным и революционным мировоззрением. Именно поэтому противопоставление Ленина и Маркса и по этому пункту не выдерживает критики, сколько бы Бердяев ни пытался не замечать факты.

Всё, написанное Бердяевым, заставляет прийти к выводу, что он совершенно не понимал, будучи в плену религиозно-мистических представлений, что такое классы, классовая борьба и классовая диктатура. Только абсолютным непониманием можно объяснить заявления такого рода как «классы всегда в России были слабы, подчинены государству, они даже образовывались государственной властью» (B-2) или «марксизм разложил понятие народа, как целостного организма, разложил на классы с противоположными интересами» (V-2). Иначе, чем полной чушью и бессмыслицей, это назвать нельзя. Народ был разделён на классы с противоположными интересами задолго до появления марксизма, марксизм лишь установил этот факт. Неясно, что Бердяев понимал под сильными и слабыми классами, но уж конечно, классы никак не могут образовываться государственной властью. Классы возникают и видоизменяются вследствие возникновения и изменения отношений собственности. Классы в эксплуататорском обществе бывают угнетающими или угнетёнными, при этом угнетающий класс образует государство, государственную власть для защиты своего господства.

Непонимание классов и классовой борьбы во многом идёт у Бердяева от смутного и противоречивого понимания того, что такое народ. «Сильными элементами были только монархия, принявшая форму западного абсолютизма, и народ. Культурный слой чувствовал себя раздавленным этими двумя силами» (B-2). Похоже, Бердяев считал народом только крестьянско-бедняцкую массу. Но ведь частью народа являются и интеллигенция (по Бердяеву – культурный слой), и дворянство, и чиновничество и т.д. Вдобавок народ у Бердяева – не просто исключительно крестьянская масса, но масса тёмная, неспособная ничего создать и никого выдвинуть, способная лишь переходить от животной покорности к бессмысленному бунту. О пролетариате, его интересах, чаяниях, особенностях, истории его развития Бердяев не пишет вообще ничего. Означает ли это, что Бердяев просто ничего не знал о рабочем классе? Но как же можно рассуждать о коммунизме (как теории и практике), совершенно не зная класс, являющийся для коммунистов главной опорой?

От упрощённого понимания народа как однородной массы (о чём говорилось в разделе, посвящённом истории) идёт и неоправданно упрощённое понимание деятельности власти и государства. По Бердяеву всякая власть держится исключительно на силе и государственной идеологии, которую Бердяев отождествляет с религией. «Интеллигенция недостаточно понимала, что русская монархия не могла держаться голым насилием, что она опиралась на религиозные верования народа» (III-1). И далее: «Но организовать власть, подчинить себе рабоче-крестьянские массы нельзя одной силой оружия, чистым насилием. Нужна целостная доктрина, целостное миросозерцание, нужны скрепляющие символы… Новая единая вера для народных масс должна быть выражена в элементарных символах. По-русски трансформированный марксизм оказался для этого вполне пригодным» (VI-1). Не в первый и не в последний раз Бердяев оказывается не в состоянии подняться выше понятий веры и религии. Но точно так же, как власть не может держаться голым насилием, она не может опираться исключительно на религию и вообще на идеологию. Любая власть опирается на класс, интересы которого она защищает и который, в свою очередь, защищает свою власть. Силы и государственной идеологии мало для организации сильного государства: нужно ещё понимать и удовлетворять интересы тех, на кого опираешься. Российская монархия опиралась на класс дворянства и нарождающийся класс крупной буржуазии, Советская власть – на рабочих и крестьян.

Несколько комичной иллюстрацией непонимания Бердяевым классовых отношений служит его высказывание об Октябрьской революции. «Как и всякая большая революция, она произвела смену социальных слоев и классов. Она низвергла господствующие, командующие классы и подняла народные слои, раньше угнетенные и униженные» (VI-3). Всего две фразы, но какая между ними разница! Первая показывает предельное непонимание Бердяевым сути взаимоотношений классов: никакая революция не может произвести смену классов. В результате революции меняются коренным образом отношения между классами, но классы, существовавшие в обществе до революции, остаются и после неё, хотя революция может в течение более или менее длительного отрезка времени уничтожить угнетательские классы. Вторая фраза (о низвержении господствующих классов) является вполне здравой. Можно предположить, что именно это Бердяев и имел в виду, когда говорил о «смене социальных слоёв и классов». Но в этом случае приходится говорить о неспособности Бердяева чётко формулировать свои мысли, о недопустимо вольном его обращении с терминологией.

Вершины своего непонимания классовых отношений и классовой борьбы Бердяев достигает, когда начинает говорить о пролетариате и диктатуре пролетариата (это, кстати, лишний раз доказывает, что Бердяев абсолютно ничего не знал о рабочем классе). Пролетариат Бердяев подменяет бредово-мистической идеей пролетариата, а диктатуру пролетариата – столь же бредово-мистической диктатурой идеи пролетариата.

«В марксизме-большевизме пролетариат перестал быть эмпирической реальностью, ибо в качестве эмпирической реальности пролетариат был ничтожен, он был прежде всего идеей пролетариата, носителем же этой идеи может быть незначительное меньшинство» (V-2).

«Он [Ленин] утверждал не диктатуру эмпирического пролетариата, который в России был очень слаб, а диктатуру идеи пролетариата, которой может быть проникнуто незначительное меньшинство» (VI-1). Разумеется, ни одной конкретной ссылки на Ленина.

«Только аграрная революция, которая есть не только революция социально-экономическая, но может быть прежде всего революция моральная и бытовая, сделала в России возможной диктатуру пролетариата, вернее диктатуру идеи пролетариата, так как диктатуры пролетариата, вообще диктатуры класса быть не может» (VI-3).

Не в первый раз пытается Бердяев подогнать историю под свои принципы. Только этим и можно объяснить совершенно бредовое заявление о том, что диктатуры класса быть не может. И это после того, как тысячелетиями класс рабовладельцев осуществлял откровенную и полную диктатуру над рабами, столетиями – класс феодалов над крестьянами и класс буржуазии – над рабочими! Разумеется, каждый класс имеет свою классовую идеологию, свои классовые идеи, общие в целом для данного класса. Но эти идеи вырабатываются классом в его общих интересах, либо старые идеи преломляются классом опять-таки в его интересах. Но диктатура идеи невозможна в принципе, как невозможна сама идея без своего материального носителя (материальных носителей). Диктатуру может осуществлять только господствующий в обществе класс, причём эта диктатура может осуществляться под флагом разных идей, в зависимости от конкретной исторической обстановки. Диктатура буржуазии осуществлялась в начале ХХ века и осуществляется сейчас, осуществлялась в нацистской Германии и осуществляется в сегодняшней России в различных формах, под маской различных идей, но при этом была и остаётся по своей сути диктатурой буржуазии, то есть реализацией интересов буржуазии за счёт интересов трудящихся, угнетением трудящихся. И осуществляется она в случае необходимости любыми методами вплоть до самой жестокой и грубой силы. Что до «диктатуры идеи», то в сегодняшнем обществе у отдельных людей вполне может возникнуть идея диктатуры феодалов. Но ни диктатура феодалов, ни тем более мифическая диктатура идеи феодалов сегодня осуществлены быть не могут по причине отсутствия в обществе класса феодалов.

Всё переворачивает наоборот Бердяев и в отношении «аграрной революции» в России. Не аграрная революция сделала в России возможной диктатуру пролетариата, а наоборот социалистическая, пролетарская революция, установление диктатуры пролетариата в форме Советов сделали возможной в России аграрную революцию, точнее, конечно, земельную реформу, перераспределение земли в пользу крестьянства.

После всего сказанного просто не вполне удачной шуткой выглядят слова Бердяева о том, что коммунизм «не может жить без врага, без отрицательных чувств к этому врагу, он теряет пафос, когда врага нет. И если врага нет, то врага нужно выдумать. Процессы «вредителей» связаны с этой потребностью создать классового врага» (VII-3). Ну, подумаешь, не заметил человек, что реальный классовый враг коммунистов – капиталисты во всём мире – действительно существовал (кстати, и сейчас существует). И реальные вредители тоже существовали, хотя, по всей видимости, в существенно меньшем количестве, чем это представляли в 30-е годы. По сравнению с некоторыми другими высказываниями Бердяева (в том числе и по поводу классов и классовой борьбы) это выглядит просто мелочью, на которой и задерживаться-то не стоит.

Нужно остановиться ещё на одном пункте рассуждений Бердяева о марксизме. Это обвинение коммунистов в том, что они хотят войны, которая создаёт условия для победы социалистической революции. Бердяев не единственный, кто обвинял коммунистов в этом. Разумеется, до каких-либо доказательств он не опускался.

«Ленин, как и Маркс и Энгельс, придавал огромное значение войне, как самому благоприятному моменту для производства опыта коммунистической революции» (VI-3). Где, когда, в каких работах?

«Именно коммунисты… хотели сорвать войну или по крайней мере делали вид, что хотят сорвать» (VI-3).

«Коммунисты или социалисты-интернационалисты, протестовавшие против войны, отлично предвидели, что мировая война может быть для них только благоприятна» (VI-3).

«Коммунисты в сущности совсем не хотели, чтобы война не состоялась, они только хотели внедрить в сознание масс, что война капиталистических государств есть то страшное зло, которое сделает возможным и необходимым восстание против этого зла. Коммунизм хотел и хочет войны, но для того, чтобы войну национальностей превратить в войну классов» (VI-3).

Ко всем этим заявлениям подходит один и тот же вопрос: где доказательства? После подобных утверждений даже странно встретить здравую и верную мысль: «Если бы не было войны, то в России революция все-таки в конце концов была бы, но вероятно позже и была бы иной» (VI-3). По сути дела, этими словами Бердяев сам же опроверг все свои предыдущие обвинения.

После 2-й Мировой войны подобные обвинения приняли куда более резкий, чем у Бердяева, характер – достаточно вспомнить Фултонскую речь Черчилля. Надо признать, что до начала 60-х годов ХХ столетия эта точка зрения имела под собой определённые основания. В самом деле, русско-японская война привела к революции 1905 года, 1-я Мировая война – к социалистической революции в России и образованию СССР, 2-я Мировая война – к социалистическим революциям в странах Восточной Европы и к возникновению системы социализма. Отсюда – обвинения в адрес коммунистов, в первую очередь, в адрес СССР, что они-де хотят войны в целях торжества своих идей. Бердяев здесь выступил всего лишь предшественником Черчилля и прочих.

Но все эти вымыслы и обвинения опрокинула социалистическая революция на Кубе, произошедшая без всякой войны. Куба доказала: война не является обязательным условием социалистической революции. Бердяев об этом, понятное дело, знать не мог, но мы-то знаем и обязаны учитывать.

 


[1] К.Маркс. Тезисы о Фейербахе. К.Маркс и Ф.Энгельс. Сочинения, изд. 2, т. 3, стр. 1—4. http://www.souz.info/library/marx/tesiferb.html

[2] В.И.Ленин. Государство и революция. Сочинения, 4 изд., т. 25, стр. 429-446.

[3] Там же

[4] В.И.Ленин. Задачи союзов молодёжи. ПСС, т. 41, стр. 298-318.