Дорога никуда. Часть 4

Продолжение анализа книги Н.А. Бердяева «Истоки и смысл русского коммунизма». Предыдущую часть см. здесь.

О том, как Бердяев в очередной раз пытался уличить Ленина и коммунистов в безнравственности

Вопрос о нравственности, судя по всему, не являлся для Бердяева основным, возможно, в силу своей – для Бердяева – очевидности. Буржуазные и религиозные философы никогда не подвергали сомнению всеобщность, абсолютность единых для всех нравственных норм. Точно так же не подвергалась сомнению безнравственность коммунистов. Естественно, под главным ударом постоянно оказывался В.И.Ленин, поскольку он был первым, кто чётко и бескомпромиссно, не заботясь о какой-либо словесной маскировке, изложил представление о коммунистической нравственности. Бердяев в этом вопросе не исключение, хотя, надо отдать ему должное, он анализирует взгляды Ленина значительно глубже и объективнее подавляющего большинства современных узколобых демократических «моралистов». Тем не менее, в своём анализе он полностью остаётся в буржуазных рамках «внеклассовой», религиозной нравственности, и ожидать иного было бы трудно.

«Революционность Ленина имела моральный источник, он не мог вынести несправедливости, угнетения, эксплуатации. Но став одержимым максималистической революционной идеей, он в конце концов потерял непосредственное различие между добром и злом, потерял непосредственное отношение к живым людям, допуская обман, ложь, насилие, жестокость. Ленин не был дурным человеком, в нем было и много хорошего. Он был бескорыстный человек, абсолютно преданный идее, он даже не был особенно честолюбивым и властолюбивым человеком, он мало думал о себе. Но исключительная одержимость одной идеей привела к страшному сужению сознания и к нравственному перерождению, к допущению совершенно безнравственных средств в борьбе» (VI-1).

К этим словам можно сделать несколько замечаний. Во-первых, выше уже говорилось о том, что эксплуатация аморальна и безнравственна только с точки зрения эксплуатируемых, у эксплуататоров же точка зрения противоположная. Во-вторых, не вполне ясно, что понимал Бердяев под «непосредственным отношением к живым людям». Наконец, насилие, жестокость Ленин допускал по отношению к врагам – и правильно делал; относительно лжи и обмана нужны конкретные факты (наверное, я безнадёжно наивный человек: утверждения Бердяева и конкретные факты – вещи почти несовместимые). Кстати, обман врага ни в какие времена и ни при каком общественном строе не считался чем-то недопустимым и аморальным.

«Ленин объявляет нравственным все, что способствует пролетарской революции, другого определения добра он не знает. Отсюда вытекает, что цель оправдывает средства, всякие средства. Нравственный момент в человеческой жизни теряет всякое самостоятельное значение. И это есть несомненная дегуманизация» (VII-3).

Своё определение нравственности Ленин дал более 90 лет назад (в 1920 году в своей знаменитой речи «Задачи союзов молодёжи» на III съезде комсомола). За это время вокруг ленинских слов наслоилось огромное количество грязи, ненависти, непонимания и прямого вранья. Поэтому возникает явная необходимость разобраться с ленинским определением нравственности и тем, что из этого выводит Бердяев. Прежде всего, Бердяев в очередной раз весьма вольно передаёт слова Ленина. Нравственным Ленин объявлял не то, что способствует пролетарской революции, а «то, что служит разрушению старого эксплуататорского общества» и созданию нового общества[1]. Пролетарская революция – промежуточная цель, средство для достижения этой главной цели (и потому нравственна с точки зрения коммунистов). Кто-то скажет, что разница невелика, но большое враньё часто начинается с подобных мелочей. Тем более для буржуазных демократов подобный приём служит одним из основных средств в любой дискуссии: переврать слова оппонента, приписать ему то, что он не говорил, и критиковать его за то, что сам же ему и приписал. В «Истоках и смысле…» Бердяев тоже применял этот приём неоднократно.

Бердяев по отношению к Ленину стоит на классово противоположных позициях. Поэтому для него ленинское определение нравственности является безнравственным – ничего нового и неожиданного в этом нет и быть не может. А как определяет нравственность сам Бердяев? Формально никак: по своей привычке он не считает нужным хоть как-то определить используемые понятия. Но из текста можно вполне точно определить, что Бердяев выводит нравственность из существования абсолютного добра и абсолютного зла, как надмировых, всеобщих категорий. Эти категории, в свою очередь, выводятся из существования бога, выводятся как нечто, богом установленное и богу соответствующее. Собственно, то же самое делали и делают религиозные деятели всех мастей как до Бердяева, так и после него. Но здесь возникают те же два возражения, которые уже высказывались выше. Во-первых, бога нет – и все рассуждения об абсолютных добре и зле летят в тартарары. Во-вторых, даже если сделать Бердяеву и иже с ним уступку и на минуту предположить, что бог есть, откуда известно, что абсолютное добро и абсолютное зло бог определил именно так, как это представляется Бердяеву или кому-либо другому, а не иначе? Обвиняя коммунистов в том, что они хотят присвоить себе право на знание абсолютной истины, Бердяев сам присваивает себе монопольное право на знание абсолютной истины христианства, право на знание понятий, воли, стремлений и целей своего бога. И то же самое можно сказать о любом религиозном деятеле, вообще о любом человеке, который стремится поставить нравственность, добро и зло над жизнью, вывести их из чего-то выдуманного, реально несуществующего.

Одна из слабостей любой религии состоит в противоречии между реальной жизнью и надуманной «всеобщей» моралью, выведенной из понятий абсолютного добра и абсолютного зла. Признание существования абсолютного добра и абсолютного зла приводит на практике к неизбежному выбору между двумя возможностями:

1) Выбрать человека (группу людей), которому (которым) ведомы абсолютное добро и абсолютное зло и указания которого (которых) по поводу морали окончательны и обжалованию не подлежат. Тут неизбежны вопросы: кого выбирать, почему именно его, как убедить остальных, что это именно он, как заставить подчиниться несогласных?

2) Признать, что людям в этих вопросах не разобраться, махнуть на высокие материи рукой и выводить добро и зло из реальной жизни, то есть делать практически то же самое, что и при непризнании абсолютного добра и абсолютного зла. Именно это на самом деле всегда и происходит, но в рамках буржуазной морали этот момент замалчивается, «низменные» жизненные интересы маскируются высокими разговорами об абсолютном добре, абсолютном зле, высшей справедливости, всеобщей надклассовой морали и т.п.

Моральные принципы людей определяются их интересами, определяются общественным бытием. Столкновение моральных принципов людей неизбежно, оно необходимым образом вытекает из расхождения их интересов. Точно так же различия между классами, между их интересами порождают различия в классовой морали. Если между классами и их интересами имеются неразрешимые (антагонистические) противоречия, как между буржуазией и рабочим классом, столь же неразрешимы будут противоречия между коммунистической и буржуазной моралью. Отсюда и непримиримость буржуазных деятелей в отношении коммунизма и коммунистов, сочетающаяся с очевидной снисходительностью к «своим». Коммунистам не прощается ничего, их реальные ошибки и преступления преувеличиваются в десятки раз. В то же время во много раз большие преступления капитализма замалчиваются, либо для них находятся оправдания. Преступления европейского капитализма в колониях, атомная бомбардировка Хиросимы и Нагасаки, преступления США во Вьетнаме, кровавые режимы южноамериканских диктаторов – ничто не является достаточной причиной для признания капитализма преступным строем. А такое преступление капитализма, как развязывание 2-й мировой войны, и вовсе всеми силами пытаются возложить на СССР (не удивлюсь, если и ответственность за 1-ю мировую войну возложат когда-нибудь на коммунистов).

Коммунисты часто обвиняют буржуазных деятелей в двойной морали. Следует признать: никакой двойной морали там нет. На самом деле присутствует вполне чёткая и последовательная мораль: хорошо то, что хорошо для капитализма. Нередко используется частный случай этого принципа: хорошо то, что плохо для коммунизма. Практически капиталисты и их философы провозглашают то же самое, что и Ленин, только «с противоположным знаком». Нравственным признаётся всё, что соответствует интересам крупной буржуазии, если нужно, то и преступление. Но, пытаясь прикрыть эту мораль ссылками на несуществующие высшую справедливость, абсолютное добро и абсолютное зло, обвинители Ленина и большевиков неизбежно попадают в ловушку двойной морали. Коммунисты, не пытающиеся маскировать свои принципы всякой мистикой и говорящие о них открыто, такой ловушки избегают и просто поступают честнее.

О том, как Бердяев измерял уровень культуры

У Бердяева не определены никак или определены очень туманно весьма важные понятия. Многие неопределённые или плохо определённые понятия встречаются неоднократно и многократно. В их числе критерий высоты, качества, уровня культуры. Между тем эти понятия весьма важны в философии Бердяева – это следует хотя бы из того, насколько часто он говорит о высоком или низком уровне культуры тех или иных деятелей и даже групп людей. Уровень, качество культуры, по всей видимости, являлись для Бердяева одним из главных критериев оценки строя, социального движения и отдельного человека, причём не только деятеля литературы или искусства, но и революционера.

«Несмотря на обширную ученость, Чернышевский не был человеком высокой культуры. Тип культуры был пониженный по сравнению с культурой людей 40-х годов. В нем было безвкусие, принесенное семинаристами и разночинцами» (II-2).

«В философии, в искусстве, в духовной культуре Ленин был очень отсталый и элементарный человек, у него были вкусы и симпатии людей 60-х и 70-х годов прошлого века» (VI-1).

«Тип культуры Ленина был невысокий, многое ему было недоступно и неизвестно… Он много читал, много учился, но у него не было обширных знаний, не было большой умственной культуры… У него не было философской культуры, меньше, чем у Плеханова» (VI-1).

«Большевики пришли к господству в революции уродливо, с уродливым выражением лица, с уродливыми жестами. Это определилось не только тем, что они не принадлежали к тому слою, в котором выработалась культурная форма и манеры, более соответствующие понятию о прекрасном, но и тем, что у них было много ненависти, мстительности, rеssеntimеnt, которые всегда уродливы, у них не было еще никакого стиля, не произошло еще оформления. В революциях всегда есть уродливая сторона. И те, которые хотят особенно быть верными красоте, не могут быть слишком активными в революциях» (VI-3).

«Советская литература по антирелигиозной пропаганде стоит на очень низком интеллектуальном уровне и эстетически непереносима по своему стилю, — это самый низкий род литературы в советской России. Необычайно грубы, безвкусны и, при всей своей элементарности, мало понятны народным массам советские антирелигиозные карикатуры» (VII-1).

Список примеров можно было бы продолжать довольно долго. Но уже из приведённых высказываний картина в целом становится ясна. В первую очередь приходится вновь обратить внимание на то, что уже говорилось неоднократно: практически нигде Бердяев не объясняет, что он понимает под тем или иным термином, в данном случае, что же он считает высокой культурой, высоким культурным уровнем, «качеством» культуры. Ответ на этот вопрос приходится искать по косвенным признакам. Зато очевидно другое: Бердяев никак не может уяснить, что понимание красоты, особенно красоты революции, может быть совершенно разным у разных людей. Нет единого критерия высоты культуры, всё зависит от личного восприятия человека, от того, что считать более совершенной формой или более высоким уровнем: картины Пикассо или Дейнеки или и то и другое – тут мнения могут быть самые разные.

Кроме того, по книге Бердяева в целом видно, что жизнь, интересы, чаяния и вкусы народных масс он не знал совершенно. Поэтому никакой ценности не имеют его замечания, подобные тому, что народным массам малопонятны советские антирелигиозные карикатуры.

По отдельным высказываниям Бердяева можно видеть, что высокий уровень культуры он считал достоянием весьма узкой интеллектуальной или аристократической элиты.

«Культура всегда образуется и достигает более совершенных форм путем аристократического отбора. Демократизуясь, распространяясь в ширь на новые слои, она понижается в своем уровне и лишь позже, путем переработки человеческого материала, культура может опять повыситься» (II-2).

«В начале XX века религиозный ренессанс происходил у нас в очень узком кругу и был явлением не столько народной жизни, сколько культурной элиты» (VII-2).

Таким образом, народным массам в возможности обладать высоким уровнем культуры отказывается. К сожалению, из этих слов Бердяева вновь невозможно выяснить, что он считал высоким уровнем культуры и как измерял высоту этого уровня. Зато к пониманию представления Бердяева о «высокой» культуре приближают следующие слова о Чернышевском.

«Чернышевский писал также по вопросам эстетики и был типичным представителем русской публицистической критики. Он отстаивал тот тезис, что действительность выше искусства и хотел построить реалистическую эстетику. В антиэстетизме Чернышевского был сильный аскетический мотив. Он уже хотел того типа культуры, который восторжествовал в коммунизме, хотя часто в карикатурной форме, — господство естественных и экономических наук, отрицание религии и метафизики, социальный заказ в литературе и искусстве, мораль социального утилитаризма, подчинение внутренней жизни личности интересам и директивам общества» (II-2).

Здесь, в частности, Бердяев говорит о социальном заказе в искусстве. Этот вопрос у Бердяева поднимается не раз (например, в главе IV), причём в плоскости «нужно – не нужно», «хорошо – плохо» и т.п. Но такая постановка вопроса бессмысленна, поскольку социальный заказ – явление закономерное и в этом смысле необходимое. Общество, точнее, класс, находящийся у власти, выбирает и поддерживает те направления в искусстве, те произведения и тех деятелей искусства, которые поддерживают власть этого класса. Этот выбор и эта поддержка могут происходить разными путями (государственный контроль, меценаты и т.д.), но происходят обязательно. При этом в большинстве случаев деятели искусства, не попадающие в «струю» социального заказа, не давятся физически, а просто начинают испытывать трудности со средствами к существованию. И это происходит при любом строе и при любой разновидности власти. Можно считать это явление отвратительным, негуманным, нехристианским и т.п., но невозможно этого избежать.

Исключительно важным для понимания бердяевского представления о высокой культуре является раздел 3 главы V анализируемой книги. К сожалению, по понятным причинам невозможно процитировать весь раздел целиком. В указанном разделе Бердяев даёт довольно точную картину (если смотреть с фактической точки зрения, а не с точки зрения «что такое хорошо и что такое плохо») деградации значительной части русской интеллигенции после революции 1905 года. В первую очередь это относится к той части интеллигенции, которая ранее считала себя передовой, революционной (а поскольку марксизм одно время был модным, то и марксистской). Сначала страх перед «элементарностью и грубостью идей революции», затем – отказ от целостности марксизма, стремление соединить марксизм «с иной, не материалистической философией», «критический пересмотр некоторых сторон марксизма», и как закономерный итог полный отказ «от связи с разными формами марксизма». Столь же закономерным итогом был отказ не только от материализма, но и от диалектики, уход в метафизику, мистику, потусторонний мир и, естественно, религию. Разумеется, для Бердяева это не деградация, а наоборот, небывалый расцвет культуры, освобождение духа и духовного творчества, ренессанс духовной культуры. Здесь, как и везде, всё упирается в основной вопрос философии: что первично – материя или сознание, дух, идея? Для человека, признающего первичность материи, полную зависимость пресловутого духа от материальной природы, материальных носителей, подобный «ренессанс» означает не что иное, как именно деградацию.

На стороне Бердяева и его последователей тот факт, что в начале ХХ века в России действительно появилось много талантливых людей, в первую очередь, писателей и поэтов. И время это заслуженно называют серебряным веком русской поэзии. Но ведь не золотым же! Положа руку на сердце, кто из ярких самобытных талантов серебряного века достиг высот Пушкина, Лермонтова, Некрасова, Тургенева, Льва Толстого, Достоевского, Чехова и других гигантов века XIX? Почти (или даже совсем) никто. И не в последнюю причину потому, что гиганты XIX века крепко стояли на земле, их творчество, их философия (пусть в чём-то ошибочная) основывались на реальной жизни, а не уходили в потусторонний мир. Вспомним, что настоящий Ренессанс – западноевропейское Возрождение – был во многом связан с отходом от ранее господствовавших религиозных догм, в том числе догм христианской морали (быть может, правильнее будет сказать: расширение рамок, устанавливаемых этими догмами), с поворотом к реальной жизни. За это деятели Возрождения нередко преследовались церковью, хотя и были, без сомнения, верующими людьми. После всего этого возврат к потустороннему, к религии, к, образно говоря, спорам о том, сколько ангелов может уместиться на кончике иглы, был ни чем иным, как деградацией. И именно поэтому яркие таланты серебряного века оказались в значительной степени невостребованными, дали значительно меньше, чем могли бы дать.

Интересно, что и сам Бердяев жестоко и точно характеризовал результаты этого «ренессанса». Не знаю, понимал ли он сам в полной мере убийственность собственной характеристики. «Эти культурные идеалистические течения … все более и более теряли широкий социальный базис. Образовалась культурная элита, не оказавшая влияния на широкие круги русского народа и общества». Так называемая утончённая культура характеризуется как граничащая с упадочностью. На шестом этаже ведутся «утончённейшие беседы на эстетико-мистические темы», а внизу в это время бушует революция. Полный раскол между разными «этажами» культуры, жизнь «на разных планетах» и социальная изоляция деятелей духовной культуры – это всё слова самого Бердяева. Процессы, происходящие в среде российской творческой интеллигенции, можно называть «освобождением подавленной жизни духа и духовного творчества», культурным ренессансом, пробуждением обострённого эстетического сознания, а религиозно-мистические идеи и учения – верхним слоем русской культуры, суть их не меняется. В основе этих процессов и идей лежали незнание жизни и интересов народных масс, страх перед революцией, стремление отгородиться от жизни, не видеть её проблем, нередко элементарных и грубых, несовместимых с «высокой эстетической утончённостью». Уход от жизни в религиозную мистику, от реальных проблем народа и страны – во всякого рода эстетическую утончённость всегда был признаком упадка, деградации, а не подъёма культуры. В результате жизнь сама отбросила целый пласт весьма талантливых людей. А победил большевизм, про который сам Бердяев сказал, что он «оказался наименее утопическим и наиболее реалистическим, наиболее соответствующим всей ситуации, как она сложилась в России в 1917 году». Дело было, конечно, не в символике слов «большевизм» и «меньшевизм», не в том, что большевизм означает «большой, сильный», а меньшевизм – «маленький, слабый», и народ-де «пленялся» этим. Народ «пленялся» не этим, а тем, что именно большевики наиболее точно понимали интересы трудящихся и наиболее последовательно действовали, исходя из этих интересов.

Этот раздел (раздел 3 главы V) интересен ещё одним. Много раз в своей книге Бердяев говорил о низком (недостаточно высоком) культурном уровне различных революционеров, включая большевиков и Ленина. Но только из этого раздела можно хоть в какой-то степени выяснить, что же Бердяев понимал под высоким уровнем культуры. Это признание права духа, то есть «права религии, философии, искусства, независимо от социального утилитаризма реальной жизни» (другими словами, намеренный уход от реальной жизни). Это религиозные искания, раскрытие иного, потустороннего, духовного мира. Это идеалистический, метафизический и религиозный поворот под маркой «борьбы за самостоятельность духовных ценностей в познании, искусстве, моральной и религиозной жизни» (и такой поворот совершенно справедливо рассматривался как измена освободительной борьбе) Это поиск целостности, тоталитарности не в революции, а в религии. Это та самая утонченная культура, граничащая с упадочностью, символизм, метафизика, мистика, тема германского идеализма, тема христианства. Это потеря интереса к просвещенческой полосе русской мысли (я намеренно, насколько возможно, пользуюсь терминологией самого Бердяева). И всё это называется высшими ценностями духовной жизни. Что ж, если исходить из такого понимания высоты культуры, то уровень культуры, например, Ленина действительно не был высоким. Правда, в отличие от Бердяева, автор этих строк считает данное обстоятельство не недостатком, а, напротив, огромным достоинством Владимира Ильича.

О том, как Бердяев пытался научить коммунистов правильно вести идеологическую борьбу

Весьма часто (по крайней мере, в анализируемой работе) Бердяев использует термины «миросозерцание» и «диктатура миросозерцания». Если судить по частоте их употребления, эти понятия весьма важны, они являются одними из основных для Бердяева. Между тем, он так и не определил, что же он под этим понимает. Неопределённость терминологии – самая обычная вещь для Бердяева, на это уже приходилось и ещё придётся обращать внимание неоднократно, но делу этим не поможешь. Очень многие споры происходят от путаницы в терминологии, от того что спорящие по-разному понимают одни и те же слова. Но поскольку Бердяев своего определения не дал, приходится исходить из собственного понимания указанных слов. Миросозерцание – созерцание мира. Созерцание – это пассивная форма наблюдения, без попыток что-либо изменить. Уж в чём–в чём, но в пассивном созерцании коммунистов никак нельзя обвинить. Наоборот, их идеология предполагает, а практика воплощает постоянную активность, активное стремление изменить мир (и сам же Бердяев об этом писал, см. хотя бы раздел о материализме). С точки зрения логики и здравого смысла словосочетание «диктатура миросозерцания» никак не применимо к коммунистам.

Впрочем, некоторые фразы Бердяева позволяют, пусть косвенно и весьма приблизительно, определить его понимание диктатуры миросозерцания.

«Русское коммунистическое государство есть единственный сейчас в мире тип тоталитарного государства, основанного на диктатуре миросозерцания, на ортодоксальной доктрине обязательной для всего народа» (VI-4).

«Ленин отрицал свободу внутри партии и это отрицание свободы было перенесено на всю Россию. Это и есть диктатура миросозерцания, которую готовил Ленин» (VI-1).

Эти фразы, во-первых, позволяют сделать предположение, что термин «миросозерцание» использовался Бердяевым в смысле «мировоззрение», «идеология». Во-вторых, диктатура миросозерцания в таком смысле влечёт необходимость идеологической борьбы на внутрипартийном, внутригосударственном и межгосударственном уровне. Соответственно возникает необходимость отдельного раздела, посвящённого вопросам идеологической борьбы и анализу взглядов Бердяева на эти вопросы. Тем более что «Истоки и смысл…» дают достаточно богатый материал для такого анализа.

Слова о различных уровнях идеологической борьбы неслучайны. Идеологическая борьба внутри партии и внутри государства имеет различный характер, различные особенности и ведётся различными методами. Между тем, коренная ошибка Бердяева заключается в том, что он совершенно неправомерно отождествляет коммунистическую партию и социалистическое государство. Соответственно его оценки различных аспектов идеологии и идеологической борьбы переносятся с партии на государство и с государства на партию. Это, кстати, весьма напоминает бердяевскую путаницу в вопросе о том, где присутствуют религиозные черты: в коммунистической идеологии или в социалистическом государстве того времени. Само собой разумеется, что марксистско-ленинскую идеологию и идеологическую борьбу Бердяев оценивает исключительно с буржуазно-демократических позиций, а также с позиций абсолютной, ничем не ограниченной свободы как явления духа, даже не предполагая возможности оценки с других позиций. Естественно, что отрицательную оценку Бердяева вызывают почти все действия Ленина и большевиков (и даже более ранних исторических лиц), начиная с принципов формирования большевистской партии.

«Нечаев во многом предвосхищает тип большевистской организации партии, крайне централизованной и деспотической, в которой все идет сверху. Нечаев хотел покрыть всю Россию такими маленькими революционными ячейками с железной дисциплиной, для которых все, все дозволено для осуществления революционной цели» (III-1).

«Целью Ленина, которую он преследовал с необычайной последовательностью, было создание сильной партии, представляющей хорошо организованное и железно-дисциплинированное меньшинство, опирающееся на цельное революционно-марксистское миросозерцание. Партия должна иметь доктрину, в которой ничего нельзя изменить, и она должна готовить диктатуру над всей полнотой жизни. Сама организация партии, крайне централизованная, была уже диктатурой в малых размерах. Каждый член партии был подчинен этой диктатуре центра. Большевистская партия, которую в течение многих лет создавал Ленин, должна была дать образец грядущей организации всей России. И Россия действительно была организована по образцу организации большевистской партии. Вся Россия, весь русский народ оказался подчиненным не только диктатуре коммунистической партии, ее центральному органу, но и доктрине коммунистического диктатора в своей мысли и своей совести. Ленин отрицал свободу внутри партии и это отрицание свободы было перенесено на всю Россию. Это и есть диктатура миросозерцания, которую готовил Ленин» (VI-1). (Прошу извинения за повторное цитирование двух последних фраз, но это необходимо для лучшего понимания взглядов Бердяева.)

Много лжи или непонимания перемешано с правдой. Создание сильной пролетарской партии – не самостоятельная цель, а необходимость для осуществления главной цели – социалистической революции. Принципы создания и деятельности партии определялись не волей и мнением одного человека, а, в первую очередь, условиями царской России, в которой невозможно было создать легальную партию европейского типа. Партия могла быть только конспиративной, а в таких условиях необходимы железная дисциплина и сильная централизация. При этом в большевистской доктрине многое менялось (но только не основополагающие принципы), если этого требовала конкретная обстановка. Никакой диктатуры не было, партийная свобода не отрицалась, велись широкие партийные дискуссии по многим вопросам. В большевистской партии отнюдь не всё исходило сверху. Воплощались здравые идеи, которые шли снизу, и даже не от низовых партийных организаций, а от непартийных народных масс. Самый яркий пример – идея Советов. Творческая революционная идея шуйских ткачей, создавших первый рабочий Совет – первый орган пролетарской власти, была по достоинству оценена Лениным и большевиками и, в конечном итоге, воплощена по всей стране. Наконец, главное, чего не увидел Бердяев: большевики опирались не на заговор, не на узкую организацию революционеров, а на передовой класс – это изначальная, основополагающая идея Ленина, получившая окончательное оформление в работе «Марксизм и восстание».

Ленин не отрицал свободу внутри партии – Ленин требовал партийной дисциплины, без которой вообще никакая партия (не только коммунистическая) не может существовать. Дисциплину нельзя путать с подчинением диктатуре центра. Любое, самое демократическое обсуждение должно иметь своим завершением выработку решения, которое после своего принятия становится обязательным для всех членов партии. Без этого условия любая партия становится аморфным, ни на что реально неспособным образованием. То же относится, кстати, и к любому государству. К сожалению, в СССР после Ленина диктатура пролетариата действительно во многом переродилась в диктатуру центра и одного человека.

Бердяев немало писал о непримиримости Ленина в идеологической борьбе. Например:

«Когда Луначарский пробовал заговорить о богоискательстве и богостроительстве, то, хотя это носило совершенно атеистический характер, Ленин с яростью набросился на Луначарского, который принадлежал к фракции большевиков. Луначарский вносил усложнение  в целостное марксистское миросозерцание, он не был диалектическим материалистом, этого было достаточно для его отлучения» (VI-1).

Если речь шла о внутрипартийных вопросах, то Ленин действительно яростно боролся против малейших отклонений от марксистской философии. И он был совершенно прав. Чтобы убедиться в этом, лучше всего провести аналогию с христианством и поставить такой вопрос: можно ли признавать многобожие и при этом быть христианином? Любая идеология (не только религия) имеет свою, пользуясь христианской терминологией, «первую заповедь». Эта «заповедь» не обязательно представляет собой один принцип, одну фразу, она может состоять из нескольких, даже из многих, требований, но она обязательно есть. Смысл такой «первой заповеди» в том, чтобы отделить «своих» от «чужих». Точнее, она указывает тех, кто ни при каких условиях не может быть «своим», является условием необходимым, но недостаточным. Первая заповедь того же христианства – признание единого бога. И христианская церковь всегда и везде, настойчиво, яростно, последовательно и без каких-либо колебаний изгоняла, изгоняет и будет изгонять из своей среды людей, первую заповедь не признающих (то есть атеистов и язычников). То же самое можно сказать о любой идеологии вообще. Необходимо специально обратить внимание на то, что здесь говорится лишь об общем для всех идеологий принципе, независимо от того, какая идеология правильнее. «Первая заповедь» марксизма сложнее и состоит из целого ряда положений, но, безусловно, её неотъемлемой частью является подход ко всем явлениям жизни с позиций диалектического и исторического материализма (а также, например, классовый подход ко всем явлениям общественной жизни и провозглашение главной стратегической целью построение коммунистического общества). И непримиримость и последовательность Ленина в борьбе против всяких отклонений от основополагающих принципов понятны и абсолютно оправданны. Стоит также заметить, что, как показала история, всякая попытка отойти от основных положений марксизма (в том числе, от диалектического материализма) неизбежно приводила к переходу в буржуазный лагерь (если только человек вовремя не «исправлялся», подобно Луначарскому).

Здесь вновь необходимо вернуться к вопросу о взаимоотношениях марксизма-ленинизма и религии и рассмотреть их с точки зрения идеологической борьбы и связанных с ней отношений внутри партии. Не будем поднимать вопрос, имел ли Бердяев право, не будучи коммунистом, учить коммунистов, как им строить взаимоотношения в своей среде. Рассмотрим содержательную сторону его высказываний.

«В § 13 конституции коммунистической партии, не только русской, но и интернациональной, говорится, что каждый член коммунистической партии должен быть атеистом и вести антирелигиозную пропаганду» (VII-2). Такая обязанность у каждого члена коммунистической партии действительно есть, но где, интересно, Бердяев взял конституцию коммунистической партии, да ещё и интернациональной?

«Коммунистов, посещающих церковь, исключают из партии « (VII-2). И правильно делали, особенно если учесть как названную выше обязанность коммуниста, так и всё, что будет сказано ниже.

«Можно ли быть коммунистом, членом партии и вместе с тем верующим, христианином, можно ли разделять социальную программу коммунизма и не разделять коммунистического миросозерцания, не быть диалектическим материалистом и безбожником? Таков основной вопрос» (VII-1).

Основной это вопрос или не основной – но он, безусловно, важен и требует отдельного рассмотрения. Точнее, здесь два вопроса, совершенно необоснованно сведённых в один. Бердяев абсолютно правильно заметил, что «непримиримо враждебное отношение коммунизма ко всякой религии принадлежит к самой сущности коммунистического миросозерцания» (VII-1). Атеизм, причём атеизм воинствующий, является неотъемлемой частью диалектического материализма. Нельзя быть марксистом, не стоя на позиции диалектического материализма, и нельзя стоять на этой позиции, не будучи атеистом. Верующий марксист – такое же нелепое сочетание, как христианин-язычник. Эта аналогия используется не в первый раз и будет использоваться и дальше, так как она, с точки зрения автора этих строк, наиболее точна и понятна. Человек, пытающийся быть одновременно и коммунистом и верующим, пытается совместить две абсолютно несовместимые и глубоко враждебные друг другу идеологии: идеологию, основанную на существовании бога, и идеологию, отрицающую всякого бога. Вне зависимости от того, какая из этих идеологий правильна, одновременно придерживаться обеих невозможно. Человек, пытающийся это сделать, либо глуп, либо двуличен, то есть не заслуживает доверия и способен предать. Выбор коммунистической идеологии – дело абсолютно добровольное, никто никого на аркане в компартию не тянет. Но, вступая в члены коммунистической партии, человек добровольно берёт на себя некоторые дополнительные обязательства по сравнению с теми, кто в партии не состоит. В число этих обязательств входит признание и поддержка идеологии диалектического материализма и его неотъемлемой части – воинствующего атеизма. Точно так же человек, желающий принадлежать к христианской церкви, берёт на себя обязательство признавать единого бога и, следовательно, не быть ни атеистом, ни язычником. Человек, не выполняющий этого требования, из христианской церкви изгоняется, и никто против этого не возражает. Коммунисты совершенно правы, когда не принимают в коммунистическую партию или исключают из неё людей, не разделяющих их идеологии, в том числе воинствующего атеизма. Коммунист, пытающийся быть верующим, есть, как уже было сказано, человек двуличный, он не заслуживает доверия своих товарищей, он ненадёжен и поэтому должен быть исключён из партии. Можно доверять верующему, религиозному человеку, можно сотрудничать с верующим человеком, можно дружить с верующим человеком и любить его – нельзя принимать такого человека в марксистско-ленинскую партию. Вполне можно «разделять социальную программу коммунизма и не разделять коммунистического миросозерцания, не быть диалектическим материалистом и безбожником» – но только, не будучи членом коммунистической партии. Из коммунистической партии такой человек должен быть исключён беспощадно! Точно таким же должен быть подход и к тем «коммунистическим» писателям и теоретикам, которые пытаются эту позицию «смягчить». Ленин, Сталин, советские коммунисты были абсолютно правы в своём отношении к таким теоретикам.

«Свободомыслящая, атеистическая и материалистическая буржуазия лучше, чем христиане сочувствующие коммунизму, она может быть использована для социалистического строительства, она обычно бывает равнодушна к «миросозерцанию», в то время как христиане-коммунисты разбивают целостность коммунистического миросозерцания. Ленин это формулировал.» (VII-2)

Заметим, что здесь опять нет точной ссылки на высказывание Ленина. У Бердяева по ссылке 35 сказано «Об этом писали в журнале «Под знаменем марксизма»», но при этом не указан даже номер журнала, в котором, якобы, есть что-то подобное. Это делает невозможным какое-либо конкретное возражение, что, понятное дело, весьма удобно для Бердяева и его последователей. Впрочем, отношение к «христианам-коммунистам», о котором пишет Бердяев, понять вполне можно: это то самое отношение к двуличным людям, о котором говорилось выше.

«В буржуазном государстве коммунисты должны быть за свободу совести, за отделение церкви от государства, должны отстаивать тот принцип, что религия есть частное дело. Но все диалектически меняется, когда ставится вопрос об отношении к религии внутри коммунистической партии, а следовательно и внутри коммунистического государства и общества» (VII-2).

Глубоко ошибочное отождествление коммунистической партии с коммунистическим государством и обществом. Внутри коммунистической партии отношение к религии действительно было – и должно быть! – непримиримым, об этом написано выше. Но внутри государства, как буржуазного, так и социалистического, коммунисты утверждают свободу совести и признают религию частным делом каждого гражданина. В СССР даже во времена самых тяжёлых перегибов церковь открыто издавала свою литературу и открыто (хотя и только на территории религиозных учреждений) могла привлекать к себе людей. Перегибы бывали действительно весьма серьёзные, и при старании можно найти достаточно фактов, подтверждающих вроде бы обвинения Бердяева, особенно в 30-е годы, но здесь будет хороша русская поговорка «за деревьями не видеть леса». В дальнейшем же и перегибы были исправлены. Сколько бы ни было закрыто церквей, это не отменяет главного: религия в СССР никогда не запрещалась, храмы разных религий существовали в достаточном количестве, верующие, если они не были коммунистами или комсомольцами, могли открыто посещать церковь, и никто их за это не наказывал. Что же касается идеологической борьбы, включая атеистическую пропаганду, то социалистическое государство имеет такое же право иметь свою идеологию и пропагандировать свои принципы, как и государство буржуазно-демократическое.

Здесь мы незаметно перешли от идеологической борьбы в партии к идеологической борьбе в государстве. Совершенно естественно, что этот аспект, как и все прочие, Бердяев оценивает исключительно с буржуазно-демократической точки зрения. И эта его оценка сводится к классически-метафизическому противопоставлению «или – или». Или диктатура – или демократия. Разумеется, эта оценка начинается с В.И.Ленина.

«Ленин — антигуманист, как и антидемократ… Ленинизм есть вождизм нового типа, он выдвигает вождя масс, наделенного диктаторской властью» (VI-1).

«Ленин не демократ, он утверждает не принцип большинства, а принцип подобранного меньшинства… Диктатура вытекала из всего миросозерцания Ленина, он даже строил свое миросозерцание в применении к диктатуре. Он утверждал диктатуру даже в философии, требуя диктатуры диалектического материализма над мыслью» (VI-1).

Оставим в стороне тот факт, что Ленин утверждал не принцип подобранного меньшинства, а принцип наиболее революционного класса, который может составлять и меньшинство и из наиболее передовых представителей которого складывается железно организованная и дисциплинированная партия-лидер. Не будем обсуждать также, как сочетается утверждение, что Ленин не был властолюбивым и честолюбивым (см. раздел о нравственности), с объявлением ленинизма вождизмом. Поговорим о вещах, более важных.

Бердяевской (шире – буржуазно-демократической) оценке противостоит диалектическое положение Ленина: всякая демократия есть одновременно и диктатура[2]. Любой государственный строй является одновременно демократией для правящих классов и диктатурой для их противников. Капиталистический строй предоставляет огромные возможности для буржуазии и одновременно диктаторски задавливает рабочих и вообще трудящихся. Трудящиеся России чувствуют это на своей шкуре уже сейчас и могут в ближайшее время прочувствовать ещё острее, если г-н Прохоров «продавит» свой проект Трудового Кодекса. В то же время социализм и предшествующая ему диктатура пролетариата являлись именно диктатурой для буржуазии и прочих эксплуататорских классов, но предоставляли широчайшие возможности трудящимся и потому были подлинной демократией для трудящихся. Потому и сам Ленин был «антигуманистом и антидемократом» в буржуазном смысле, но демократия и гуманизм бывают не только буржуазными. С пролетарской же точки зрения он был величайшим демократом и величайшим гуманистом.

Что же касается ленинизма как вождизма, то Ленин стал подлинным революционным лидером огромной страны отнюдь не потому, что ленинизм – это вождизм. Высочайший и непререкаемый авторитет Ленина в государстве и партии, во всём народе основывался на его огромном интеллектуальном превосходстве над окружающими (и соратниками и противниками), на способности к глубочайшему анализу и точнейшему учёту всех особенностей складывающейся ситуации, на том, что предлагаемые именно им решения оказывались наиболее точными и верными, на том, наконец, что он настойчиво и последовательно боролся за интересы рабочих и крестьян, и люди это чувствовали. Не будем забывать и о том, что авторитет Ленина был достигнут в условиях абсолютно враждебного общественно-экономического строя, при полном господстве буржуазных СМИ того времени.

Оценка Ленина вполне логично развивается у Бердяева в оценку современного ему советского строя.

«…Русские коммунисты представляют сейчас власть, в их руках находится государство. И это государство эпохи диктатуры, эта диктатура есть диктатура миросозерцания, диктатура не только политическая и экономическая, но и интеллектуальная, диктатура над духом, над совестью, над мыслью. Диктатура эта не стесняется в средствах и пользуется всеми средствами. Это — идеократия, псевдоморфоза теократии, одна из трансформаций платоновской утопии. Этим уже определяется неизбежность оправдания свободы совести и мысли, неизбежность религиозных гонений» (VII-2).

Можно подумать, в других странах было по-другому! В те времена, когда Бердяев писал свою работу, во всех странах мира коммунистическая идеология преследовалась крайне жестоко вплоть до полного запрета компартий (и не только в Германии или Италии, но и во Франции и иных «демократических» странах). Особенно сильно и неприкрыто это происходило в странах, непосредственно окружавших СССР: Финляндии, Польше, Эстонии, Латвии, Литве, Румынии. Буржуазные руководители, находящиеся у власти, жёстко и последовательно давили враждебную им идеологию. В западных странах коммунистических лидеров бросали в тюрьмы, рабочих-коммунистов и даже просто профсоюзных активистов первыми выбрасывали с работы – всё это проходило мимо внимания Бердяева. Коммунистические руководители, находящиеся у власти в СССР, столь же жёстко и последовательно давили всякую идеологию, враждебную коммунизму, в том числе всякую религию. И абсолютно правильно делали. Священники в СССР находились в положении ничуть не худшем, нередко даже лучшем, чем коммунистические лидеры в Европе и Америке. Либо Бердяев всего этого не понимал либо умышленно стоял на позиции двойной морали. В наше время и в Западной Европе, и в США, и в России с коммунистической идеологией продолжают бороться более тонкими методами, но столь же жёстко, непримиримо и последовательно. Другими словами, ленинское положение, что любая демократия есть одновременно и диктатура, подтверждается постоянно и повсеместно, в том числе и в области идеологии.

Здесь необходимо вернуться к мысли, уже высказанной ранее, в разделе об искажении марксизма-ленинизма. Диктатура идеи, идеологии, мировоззрения и т.п. невозможна, возможна лишь диктатура класса – носителя идеи. Никакая диктатура над мыслью и совестью невозможна в принципе. Нельзя заставить человека думать не так, как он хочет. Невозможно зафиксировать человеческую мысль саму по себе, следовательно, невозможно и контролировать её. Диктатура, контроль могут быть не над мыслью или совестью, а только над действиями, той или иной мыслью порождёнными. Человеку можно внушить ту или иную мысль, но это уже вопрос пропаганды, а пропагандой – причём пропагандой в духе, нужном правящему классу, – занимается любое государство при любом строе. Пропаганда нужной идеологии, требуемого классу капиталистов образа мыслей, словом, всё то, что Бердяев называл диктатурой над мыслью и совестью, присутствует в сегодняшней России в столь же жёстком, хотя и в более замаскированном, виде, как и в СССР.

Требовать от государственных руководителей при любом строе, чтобы они разрешили открыто и на основе полного равенства пропагандировать откровенно враждебную идеологию, – это значит рассчитывать на их непроходимую тупость. В любом буржуазном государстве коммунистическая идеология задавливается с той же силой, последовательностью и настойчивостью, что и буржуазная идеология в социалистическом государстве. И это совершенно естественно, ибо только дурак будет давать свободу прямо враждебной идеологии. Что в подобном случае происходит, наглядно показала горбачёвская перестройка.

Впрочем, здесь приходится признать две вещи. Во-первых, в государствах буржуазной демократии «идеологическая диктатура» осуществляется более тонкими методами, чем в СССР: не через лишение формальных прав, а через лишение реальных возможностей. Во-вторых, в СССР идеологическое давление на искусство и даже науку нередко было чрезмерным.

Разумеется, Бердяев не мог обойтись без того, чтобы в очередной раз не представить идеологические споры спорами религиозными. Видимо, он действительно был неспособен мыслить по-иному, как неспособен был и представить себе иной образ мыслей у окружающих.

«Все теоретические, идейные, философские споры и все практические, политические, экономические споры в советской России стоят под знаком ортодоксии и ереси. Все «правые» или «левые» уклоны в философии или в политике рассматриваются, как уклоны еретические. Происходит постоянное обличение еретиков и преследование обличенных в ереси. Но различение между ортодоксией и ересью есть различение религиозное, теологическое, а не философское и не политическое» (VII-2).

Борьба с тем, что Бердяев называет ересями, – это борьба с разновидностями буржуазной идеологии, то есть с вражеской идеологией. Практика неоднократно доказала, что как левый, так и правый уклоны ведут к неизбежному скатыванию в буржуазную идеологию, то есть к переходу, в конечном итоге, во вражеский лагерь. Очевидно, что с этим надо бороться весьма жёстко. И это есть борьба именно политическая, борьба классовая, не имеющая никакого отношения к религии и теологии. Безусловно, эта борьба в СССР слишком часто переходила из области убеждения в область задавливания. Но в значительной степени в этом были виноваты сами «уклонисты», которые раз за разом отказывались соблюдать партийную дисциплину и выполнять решения партии. Наверное, во многих случаях их не следовало сажать и расстреливать, но гнать из партии и из государственных органов было необходимо.

Кроп А.А., член РОТ Фронта и РКРП (Самара)

 


[1] В.И.Ленин. Задачи союзов молодёжи. ПСС, т. 41, стр. 298-318.

[2] В.И.Ленин. Государство и революция. Сочинения, 4 изд., т. 25, стр. 429-446.